Category Archives: ЖЗЛ/Мемуары

Василий Шукшин — Публицистика 1967-68

Шукшин Публицистика

Писатель — человек особого свойства. Он закрывается от других. Не желает никого впускать во внутренний мир. При этом, писатель открыт для каждого, кто пожелает понять его помыслы. Не всякий писатель обладал умением красиво говорить публично. И не всякий писатель способен грамотно изложить мысль на бумаге. Но Шукшин умел писать, а вот с людьми разговаривать у него не получалось. На всякое возражение следовало молчание. Почему? Писатель обязан обдумать, к чему приведёт произносимое им слово. Нельзя необдуманно выговориться, забыв о последствиях. Так звучит оправдание. На деле писателю трудно разговаривать с людьми по очевидной причине, для чего вполне уместно привести в пример Бога, чьё существование изрядно часто опровергается в рассказах Василия. Что будет, если Бога поставить перед людьми? Разве он не растеряется? Оттого и насылает кары на человека, хоть так способный успокоить бесстрашие рода людского. Тем же образом всегда поступает писатель — он демиург в создаваемых им мирах. Но когда приходится сталкиваться с созданиями не из книг — он теряется, поскольку не наделён властью управлять реальностью.

Однажды Василий имел беседу с учёными, не умея ответить на вопросы сразу. Позже, в спокойной обстановке, собравшись с мыслями, он написал статью «Монолог на лестнице». Писателю проще поступать именно таким образом. Ему нужны вопросы, но он не нуждается в собеседниках. Оппонент в беседе — лишний элемент для писателя. Отвечая, Шукшин не встречал взглядов, сам мог приводить требуемые для рассуждений доводы, зная, возражений не последует.

Перед Шукшиным ставилась проблематика переезда деревенского в город. Таковым был и сам Василий. Почему он посчитал необходимым покинуть село? Можно приводить различные предположения, основное останется неизменным — лишь город способен дать творческому человеку способность для самовыражения, если требуются определённые условия. Вот будь в Сростках киностудия, Василий соглашался сразу покинуть город и поселиться в деревне. Не дело, если придётся зарывать талант только из-за необходимости поддержать деревенских в споре о том, где всё-таки лучше жить.

В статье «Средства литературы и средства кино» Шукшин говорил о наболевшем. Когда литература экранизируется — редко удаётся услышать похвалу. Обычно ругают! А если не ругают, предпочитают отмалчиваться. Теперь возьмём литературный базис, создаваемый специально под кино — за художественное произведение его не считают, в литературных журналах не публикуют. Или давайте возьмём один и тот же сценарий, раздадим пяти режиссёрам, в итоге получим фильмы, имеющие мало сходства, разве только они созданы по мотивам определённого текста. Ещё в этой статье Шукшин решился перестать снимать кино по собственным рассказам, думая создавать сценарии с нуля.

Желаемое быстро реализовывалось. Статьёй «Меня давно привлекал образ» Шукшин делился с читателем мечтой — снять фильм о Стеньке Разине.

Написана Василием и статья «Нравственность есть Правда». Проблема искусства кино ведь и в том, чтобы зритель воспринимал происходящее на экране без осуждения. Если человеку не нравится действующее лицо, то разве вина в том сценариста или режиссёра? Особенно в случае, когда персонаж списан с прототипа, полностью схожего. Шукшин уверен — ни о какой безнравственности тогда и речи быть не может. Другое дело, когда персонаж полностью выдуман.

Для примера Василий приводил главного героя фильма «Живёт такой парень». Хотелось показать обаятельного молодца, готового помогать всем людям, не требуя за то ответной услуги. Разве таким принял зритель главного героя? Можно увидеть разное, не заметив идеи автора. Но тут следует признать ошибку в мнении самого Шукшина. Если хочешь быть понятным — дай намёк. Допустим, приведи в пример соответствующий эпиграф или сразу скажи прямым текстом, на какой момент следует обратить пристальное внимание, дабы не стать жертвой суждений, берущих начало из проблем воспринимающего.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Шукшин «Вопросы самому себе» (1966)

Шукшин Вопросы самому себе

Шукшин и город — вечное противостояние. Для Василия деревня была важнее, оттого он стремился защищать село, уберечь от вымирания. Стоило снять фильм «Ваш сын и брат», как обрушилась критика со стороны зрителя. Шукшина прямо обвиняли в предвзятом отношении к городскому образу жизни. Что оставалось Василию? Он написал две статьи: «Не дело режиссёру толмачить свой фильм» и «Вопросы самому себе». Суть первой статьи понятна из названия, а вот во второй — Василий брался серьёзно рассуждать: отчего город плох, почему деревня ничего не сможет ему противопоставить.

Деревня теряет людей из-за скудного досуга. Не может человек сходить в кино, с толком посетить магазин. Для него единственное развлечение — чтение газет и книг. Поэтому деревенский житель предпочитает перебираться в город. В таком случае, чаще всего, в городе появляется на одного хамоватого человека больше, тогда как деревня потеряла хранителя традиций. Как тогда быть?

Отток неизбежен. Нужно позаботиться о сохранении имеющегося. Например, крестьянское ремесло с древних времён — семейное дело. Если предки были землепашцами, таковыми становились и потомки. Этим нужно озаботиться! Иначе, не останется среди деревенских жителей подлинных крестьян. Ежели уже поздно — нужно стараться создавать соответствующее представление о сельском быте, дабы горожанин потянулся к истокам. Что делать?

Шукшин выражал уверенность: представление всегда формируется через газеты, литературу и кино. Именно то, о чём будет сообщаться, тому и станет внимать человек. Стоит вести речь про упадок деревни, тогда никто не поедет. А если расписывать, насколько на селе хорош, какие там замечательные люди, то и эффект не заставит себя ждать. Получается, Шукшин предлагал ввести цензуру. Каким образом?

Не нужны для литературы и кино произведения, оказывающие губительное влияние на людей. Нельзя описывать упадок деревни. Наоборот, следует показывать успехи на селе, изображать счастье землепашцев, довольных бытом, нисколько не страдающих от отсутствия удобств. Но ведь в таком духе советские средства массовой информации и прежде вещали. Однако, к шестидесятым годам того, видимо, не стало.

Да, общество Советского Союза формировалось из успешных в труде людей. Было бы то кому-то действительно интересно. С газет постоянно взирали передовицы о перевыполненных планах и нормах, отмечались заслуги отличившихся людей. Василий дополнил понимание этого обратной стороной. Выходило так, что среди передовиков не имелось новых лиц, они все — прежде не раз упомянутые на страницах газет. Получалось, будто никто и близко к ним по профессионализму подойти не мог. Следовательно, у людей вырабатывался комплекс, мешающий им раскрываться через труд.

Самое главное, что требуется усвоить из точки зрения Шукшина — не общество должно формировать мнение, такая обязанность возлагается непосредственно на государство. Ежели никто не желает регулировать процесс становления мировоззрения, оно станет чрезмерно самостоятельным. Как известно, излишняя самостоятельность всегда приводит к вырождению. Выходит, без тотального контроля не получишь идеальных условий для общества. В этом находится парадокс: общее счастье строится на индивидуальном несчастье.

Менее важное — озаботиться досугом на селе. Не захочет человек находиться там, где у него ничего нет, кроме долга перед государством. Безусловно, индивидуальное несчастье допускается для достижения общего счастья, только не за счёт доведения ситуации до абсурда, а именно — до требования выполнять нечто, к чему человек не склонен стремиться. Как же так?

Имея требования к одним, будь готов иметь схожие требования и к себе. Желая определённый результат от человека, постарайся создать все условия. Не можешь соответствовать требованиям — не имей требований к другим.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Александр Стесин «Нью-Йоркский обход» (2004-18)

Стесин Нью-Йоркский обход

У Александра накопилось немного заметок о жизни. Им следовало найти место. И вот опубликован сборник «Нью-Йоркский обход», вместивший записи за четырнадцать лет. Что в них? Основное — описание национальных различий. Далее — мысли автора о происходящем с ним и с другими. Последнее — пациенты с онкологическими заболеваниями. Но Александр посчитал нужным поставить на первое место пациентов, на второе — мысли, на третье — национальные различия. Так желалось ему самому, тогда как писал он об определённом. Он и не мог иначе поступать. Разве получится неподготовленному человеку понять сплав культур, располагающихся в одном месте? Александр переехал жить в США, там стал онкологом, столкнувшись не с безликими пациентами, а с людьми, с их яркими особенностями, разнящимися от происхождения, воспитания и социального положения. Вот для понимания людей и нужно обладать солидными знаниями, обычно приходящими со временем, поскольку такому нигде не учат.

Медицина в США — особенная. Тут нужна медицинская страховка. Если её нет — требуется платить деньги за лечение. Но если пациент беден, ничего не способен дать, тогда его лечат абсолютно бесплатно. Вернее, существуют определённые фонды и программы, оплачивающие лечение несостоятельных пациентов. И так сложилось, что к Александру попадали на приём как раз самые неблагополучные слои населения, либо о других он предпочёл умолчать. Конечно, гораздо интереснее рассказать про выходки нищих, относящихся к себе наплевательски, чем о богатых, обеспокоенных необходимостью излечения. Во всяком случае, имелись и среди безденежных адекватные люди, только с иными запоминающимися чертами.

Первый пациент на страницах — суетливый человек. Ему полагается соблюдать строгий постельный режим. Он же слоняется по больнице, либо уходит на улицу, чтобы купить алкоголь. Такого бы выписать за нарушение внутреннего распорядка. Однако, он продолжает находиться на лечении. Иной пациент вовсе не желает лечиться, пропуская сеансы и выбирая негативный исход, несмотря на полную возможность выздоровления. Это в части непосредственного подхода к людям, видя в них непосредственно пациентов. В остальном, люди описывались Александром в связи с их национальными особенностями.

Такие же особенности есть во всех, с кем связан Александр. Он и рассказывает, насколько в США всё поделено по определённому принципу. В одной больнице медицинский персонал состоит, например, из индийцев, в другой — из корейцев. Человек прочей национальности там требуется для единственной цели — быть посторонним, кого можно обвинить во всех смертных грехах. Особенно много Александр рассказывал про корейский медицинский персонал, про их отношение к необходимости уважать старших. Впрочем, кореец корейцу рознь. Если кто-то придерживался традиций, кто-то мог их полностью игнорировать. Но, несмотря на это, находить общий язык было необходимо со всеми.

Касательно мыслей. Александр, по своей медицинский специальности, побывал в разных частях света и странах. Бывал он в Африке, о чём писал в прежних книгах. Теперь решил рассказать про посещение Индии, куда отправился по профессиональным обязанностям. Но в Индии нет описания пациентов, только культурные особенности, вплоть до того, что иудей рассказывал Александру, как много общего у иудаизма с индуизмом. Более того, скорее всего индуизм и стал исходной точкой для иудаизма.

Есть единственное обстоятельство, требующее дополнительного пояснения. Александр изменил все имена в заметках. Ему показалось нужным сделать подобным образом. В плане пациентов то несомненно правильно. В остальном, на авторское усмотрение.

Именно таков «Нью-Йоркский обход». Труд Александра Стесина позволит дополнить копилку любопытных фактов о многообразии человеческих нравов.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Вера Инбер «Ленинградский дневник» (1941-46)

Инбер Ленинградский дневник

Вторая Мировая война — странная война. В том плане, что её дают для представления в качестве жестокого сражения, прежде никогда не бывалого. Вторая Мировая война — ещё и не гуманная война, учитывая проводимые учёными Третьего Рейха эксперименты, и, особенно, газовые камеры, в которых массово убивали людей. Но так ли это? В чём отличие от той же Первой Мировой войны, когда повсеместно применялись боевые отравляющие вещества? Фотографии тех времён напоминают ожидаемое будущее — люди в противогазах, за которыми на горизонте поднимается облако ядовитых химических соединений. Так и хочется спросить, отчего с Ленинградом немецкое командование не поступило сходным образом? Разве только сказать, будто проявило гуманность. Вера Инбер об этом тоже задумывалась, только вот никто не травил Ленинград, продолжая удерживать в глубоком кольце осады. Порою на двести километров от города никого не было, но всё-таки ленинградцам приходилось страдать, им не могли доставить пропитание.

Вера Инбер могла и прежде наполнять дневник. С августа 1941 года записи стали выделяться отдельно. Война казалась приближающейся к Ленинграду: по ночам на горизонте возникали вспышки от далёких воздушных боёв, начиналась эвакуация, вместе с тем в город пришёл поток раненных. Вера Инбер принимала участие в операциях, она видела множество осколочных ран. В сентябре Ленинград был окружён — началась блокада города. Сам «Ленинградский дневник» имеет и другое название — «Почти три года». Такое количество времени продлилась блокада — если говорить точно, то восемьсот семьдесят один день.

С января 1942 года люди начали умирать от голода. Жителям не хватало того количества пропитания, которое выделялось. Если же нормы поднимали, это не означало, будто на следующий день их не урежут вдвое. Не было ленинградца, не напоминавшего внешним видом скелета. В самом город всё больше возникало пожаров, чаще случавшихся от постоянных авианалётов. Но ещё чаще пожары возникали из-за перевозимых трупов, запах которых скрывали тлеющими ватниками. Вот те ватники и становились причиной пожаров.

Сама Вера Инбер жила культурной жизнью. Досуг она заполняла личным творчеством, посещением симфонических выступлений, читала людям «Пулковский меридиан», с оным выступая на заводах.

С того же 1942 года ленинградцев интересуют мировые новости. Они узнают про бомбардировки британцами Мюнхена, про неудачи немецких соединений в Африке, печалились от успехов Третьего Рейха во Франции. Вместе с тем, ленинградцы знали про успешные действия под Москвой, становилось известно про Сталинград. А когда начнутся успехи в отражении немцев под Ленинградом — появится надежда на скорое избавление от мучительного ожидания освобождения.

Вскоре Вера Инбер и вовсе улетит на самолёте в Москву, немного погодя вернувшись обратно. Вроде бы Ленинград не должен был продолжать страдать, но немецкие бомбардировщики совершали налёты даже чаще, чем то они делали в блокаду.

Понимать «Ленинградский дневник» лучше вместе с поэмой «Пулковский меридиан», тогда создастся в меру полная картина, пусть Вера Инбер и не настолько подробно описывала будни блокады, как того могло желаться читателю. Нет, Вера Инбер писала о происходившем с нею, о некоторых тяготах жителей, про новости извне и про собственную культурную деятельность. Так оно и должно быть. Во всяком случае, «Ленинградский дневник» не обязательно было публиковать, он мог остаться личным свидетельством о пережитом. Мало ли таких записок вели ленинградцы в блокаду… о многих просто ничего так и не стало известно. Может и никогда не станет, если потомки не решатся на их публикацию, либо то сделают другие люди, не посчитавшись с волей уже умерших авторов.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Константин Паустовский — Разное 1934-43

Паустовский Собрание сочинений Том 5

В 1934 году Паустовский пишет рассказ «Сардинки из Одьерна» для журнала «30 дней». Морякам надоело терпеть жестокие условия эксплуатации, вследствие чего они подняли восстание. Обидно было морякам доводить себя до истощения, а то и погибать, ни копейки за то не получая.

За 1935 год есть два рассказа: «Музыка Верди» и «Воздух метро» — сумбурные по содержанию.

1936 год: некрологический панегирик «День смерти Горького» (впервые как «Завидная жизнь» в «Литературной газете»).

1937 год: очерки под названием «Вторая Родина» («Чтение географических карт», «Чёрная вода», «Трава и ветер», «Жёлтый свет», «Признание») — соединение самостоятельных работ и включённых в другие труды писателя. За тот же год рассказ «Новые тропики» — Паустовский повествовал про 1923 год, когда ему довелось побывать в Поти. Для книги Киплинга «Мятежник Моти Гадж» Константин написал статью «Редиард Киплинг». Сообщалось о фантастическом заработке писателя — получал шиллинг за слово, в переводе на тогдашние деньги — пятьдесят копеек золотом. Воспевал Киплинг могущество имперской Англии, человечество воспринимал в качестве удобрения для её величия.

1938 год: в Советском Союзе вскоре будут выпускать «1080 паровозов» в год, таково содержание одноимённого очерка. Только выпускать будут не простые паровозы, а лучшие в мире. Это не помешало Паустовскому отвлечься на занимательное сочетание фамилий и профессий, либо характера их владельцев.

В том же году для «Нового мира» Константин написал жизнеописание «Маршала Блюхера», про его находчивость, твёрдость и успехи на Дальнем Востоке. Знает ли читатель, что благодаря Блюхеру столкновения с китайцами получили лишь прозвание военных конфликтов, тогда как они не смогли перерасти в более крупномасштабные боевые действия. Однако, учитывая вскоре последовавшую опалу, материалы о Блюхере, особенно благоприятного для него содержания, к печати быть допущены не могли. Вот и жизнеописание в исполнении Паустовского никогда не перепечатывалось в других изданиях.

Ещё один рассказ за 1938 год — «Семья Зуевых», напечатанный в «Комсомольской правде» к двадцатилетию Комсомола. Сообщал Паустовский про недопонимание старым поколением недавно народившегося. Высказывалось возмущение, поскольку непонятно, куда подрастающее поколение так сильно спешит. Вроде бы впереди столько предстоит, а они уже успели перешагнуть за ожидания, воплотив их в жизнь. Допустим, ежели прежде начинали читать определённые произведения, завидуя тем, кто ещё не успел с ними ознакомиться, то теперь и вовсе складывается ощущение, будто дети читают великие литературные труды прошлого, едва успев сменить пелёнки на штаны.

1939 год: для «Правды» Константин написал очерк про «Алексея Толстого», отметив пристрастие писателя к фольклору.

1940 год: рассказ «Речной штурман», опубликованный лишь девятью годами позже в журнале «Советская женщина».

1942 год: «Рассказ бойца Петренко» — дед травил байки о войне, ему мало кто верил.

1943 год: «Остановка в пустыне» — повествование на военную тему. «Струна» — дело было в условиях тяжёлых боёв. У музыканта рвалась струна за струной, пока не осталась единственная. Взять новые струны неоткуда. Музыканту предложили играть, каким образом поступал Паганини — на одной струне. И у него получилось. Но и последняя струна порвалась, может быть от осколка рядом разорвавшейся гранаты. Пришлось музыканту идти на фронт рядовым бойцом, где он и принял смерть.

Казалось бы, за авторством Паустовского не отмечалось стремления писать на военную тематику. Но, при пристально внимании и должном старании, получалось находить даже статьи о войне. И писал Константин с присущей ему пронзительностью, поскольку того требовали обстоятельства, складывающиеся из-за необходимости находить светлые моменты. Получалось грустно, вместе с тем и морально возвышающе.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Фаддей Булгарин «Воспоминания Фаддея Булгарина: Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Части V, VI» (1848)

Воспоминания Фаддея Булгарина

Так читатель и не дождался от Булгарина откровений. Зачем тогда вообще было внимать «Воспоминаниям»? Фаддей решил окончательно ограничиться событиями войны со шведами. Теперь он нарушил собственное обещание, всё-таки немного рассказав о своём участии. Но, опять же, больше уделял внимание политическому аспекту. Гораздо интереснее Булгарину было обсудить действия Наполеона, поведать про встречи французского деятеля с испанским министром Мануэлем Годоем, носившим титул князя мира, сообщить про лишение Бурбонов неаполитанского и испанского королевств. Говорил и про договорённости между Александром и Наполеоном, как решалась судьба Польши, окончательно растворявшейся в соседних государствах. Немного про бунты поляков, усмирять которые довелось и Фаддею.

Однажды к Булгарину подходил финн, уже много лет спустя, после отторжения Финляндии в вечное российское владение. Он отвечал, насколько жизнь населения преобразилась, нежели приходилось терпеть лишения при шведах. Вообще Фаддей стремился показывать, каким образом он радеет за Россию. Потому и финны у него рады переходу под владение русского царя. Радел Булгарин и даже так, что не против оказывался устранять всякого, выступавшего против действующего положения дел. Собственно, за то Фаддея современники и не любили, обидно отзываясь в многочисленных эпиграммах. Потому в «Воспоминаниях» Булгарин прямо сообщает — нужно говорить правду по существенно важным моментам, никак не стремясь умалчивать.

Из совершенно непонятных побуждений, Фаддей завёл повествование о жизни и деятельности Михаила Сперанского. Знакомя читателя с биографией сего замечательного политического деятеля, Булгарин поведал обо всём, начиная с ученической скамьи, оглашая взлёты и опалы, подведя к основному — сибирскому губернаторству. Фаддей сделал акцент на деятельности Сперанского в Сибири, где тот в качестве губернатора отдавал под суд всякого чиновника, не взирая на чины и звания, находя для того весомые причины. Именно потому Фаддей считал, что Сперанского в Сибири никогда не забудут, веки вечные он будет в почёте у сибиряков. К сожалению, уже спустя сто лет про деятельность Сперанского в Сибири не помнят совершенно, ежели где и вспоминая, то в Иркутске, где Михаил и пребывал в качестве губернатора.

Шестая часть воспоминаний продолжит умалчивать о самом интересном — Булгарин не спешил сообщать, каким образом он оказался в армии Наполеона. Понимая это, Фаддей оговаривался, ведь не зря он сообщал отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Не обо всём он будет сообщать читателю, а только о некотором. Причём, потому он и рассказывает про разное, ибо об этом слышал. Например, взялся рассуждать о тактическом гении Суворова. В чём же гений заключался? Ни в чём! Как же так? Очень просто. Фаддей уверен, изучать тактические изыскания Суворова бесполезно — их нет. Не может быть: скажет читатель. Очень может. Вся тактика Суворова заключалась в действии нахрапом, вооружившись русской удалью. Именно так и никак иначе. Читатель должен запомнить это. Суворов всегда шёл напролом, благодаря чему и одерживал победы.

У Булгарина имелось ещё десять лет, дабы найти силы и поведать о дальнейших воспоминаниях. Однако, такого не случилось. Не стал Фаддей рассказывать про литературную деятельность, каким образом был причастен к Третьему отделению. Всё тайное — таковым и осталось. Булгарин сообщал про разное, о чём легко узнать и из других источников. Да и сам он черпал информацию из разных мест, немного добавляя и от себя. Получилось так, что «Воспоминания» сообщали информацию о юных годах Фаддея, тогда как прочее — набор любопытных обстоятельств о постороннем.

Автор: Константин Трунин

» Read more

О. Лекманов, М. Свердлов, И. Симановский «Венедикт Ерофеев: посторонний» (2018)

Венедикт Ерофеев посторонний

Ерофеев — человек, что жил свободно в несвободной стране. Так позиционировали Лекманов, Свердлов и Симановский жизнеописание Венедикта. Они представили для внимания апологию того, как из дельного члена общества он превратился в бездельника. Они старались находить для Ерофеева оправдания, тогда как сами понимали — они именно оправдывают Ерофеева, ни в чём не превознося. Талант скатился в горькое пьянство, а горькое пьянство явилось единственной возможностью уйти от действительности. И нёс Венедикт своё дарование над всеми, будто бы действительно став свободным. Но каждый, кто способен размышлять, знает: подлинной свободы не существует, при любом стечении обстоятельств человек останется узником системы, за рамки которой он не способен вырваться. И тут уже стоит говорить о совести… насколько человек способен соответствовать возлагаемым на него обязательствам. Ерофеев умывал руки. Да, он подлинно был посторонним для людей.

Ерофеев — талант! Этим фактом Лекманов, Свердлов и Симановский упиваются. Они взялись рассказывать про гения. Он учился на пятёрки, наизусть знал стихи, то есть отличался феноменальной памятью. На этом талант Ерофеева заканчивался. Так и останется непонятным, насколько способность к запоминанию является особенностью, позволяющей кого-то считать лучше остальных. Когда горизонты для познания открыты — есть лучшее из возможного. Однако, этим нужно уметь распоряжаться. А Ерофеев тяжести груза не вынес, банально спившись. Но Лекманов, Свердлов и Симановский видят причину такого решения в следствии иных обстоятельств — у Ерофеева умер отец, после чего Венедикт потерял смысл существования и начал спиваться.

Есть в словах Лекманова, Свердлова и Симановского бездна сарказма. Нет, не за бомжа принимали окружающие Ерофеева, даже имей он стопроцентное сходство. Как минимум, за английского джентльмена. И так во всём. Вроде бы и писателем он был замечательным, невзирая на содержание произведений. За всё можно хвалить Ерофеева, иначе у Лекманова, Свердлова и Симановского не получается. Невозможным оказалось высказать хотя бы грамм претензий, только хвала гектолитрами.

Одно остаётся непонятным, каким образом жизнь рядового человека, со всеми её печалями и радостями, стала вызывать трепетный интерес? Зачем внимать всему, что не имеет никакого значения? Какая разница, с кем и чем он занимался, грубо говоря, в общежитиях? С чего должно быть интересно, чем Венедикт заполнял серость будней? Всё это нисколько не может восприниматься за существенное. Скорее нужно говорить про обыденность, ни в чём не примечательную. А вот Лекманов, Свердлов и Симановский на этом делают акцент, словно считают за самое важное. Может они и правы. Не каждый деятель способен соотносить себя с делами государственного или планетарного масштаба, только о таких деятелях всё равно надо рассказывать, пускай и про серость будней.

Что же, Ерофеев — Икар наших дней. Он прекрасно знал, к чему приведёт полёт к вершинам вседозволенности. Кто бы не говорил ему о необходимости снизиться, не так сильно стремиться к достижению им желаемого, что душа не выдержит, обязательно уведя в мрачные лабиринты подсознания… Так бы тому и быть, не случись Ерофееву умереть, едва перешагнув за пятидесятилетний рубеж. Рак пожрал его раньше, нежели душа стала утомляться. И всё началось на фоне пресловутого пристрастия к горячительным напиткам — не выдержала гортань.

Именно такой сталась биография Венедикта Ерофеева. Живи он в другие времена, и повествовать бы пришлось о другом. Но жил Еврофеев в не настолько уж и несвободной стране, раз жил свободно. Иначе не бывает, чтобы жить свободно и оставаться за это никому ничего не должным.

» Read more

Семён Брилиант «Фон-Визин. Его жизнь и лит. деятельность» (1892)

Брилиант Фон-Визин

Интересные были раньше времена, о них со слезами только и говорить. Взять Фонвизина, поэт он вроде, славный литератор, переводил прозу, сам литературные творения создавал. Но из чего он вырос? Вырос он из грязи. В той грязи он с рождения по уши погрязал. Никто и ничего тогда не знал, и может статься так — не знали учителя, чему брались учить. Не ведал Фонвизин правил грамматики толком, в географии оказывался слаб. Но приметили его склонность к языкам, за него определив дальнейшую судьбу, в царскую контору переводчиком направив. Довольно категоричным был Семён Брилиант, сказывая про Дениса Фонвизина, попутно унижая власть монархов. И будет думаться, словно написана биография позже, когда установится советская власть. Но год издания 1892, тогда остаётся к иному выводу придти. Писал Брилиант биографию, придерживаясь единой линии повествования, не боясь опалы за остроту использованных им выражений.

Обязательно нужно сказать о предках Фонвизина. Они, как и у всех дворян, откуда-то да когда-то пришли в Россию. Один из предков воевал против Петра Великого, был им пленён и вот обжился в новой для себя стране. И как-то вовсе так неважно, что предков у Фонвизина и без того хватало на российских просторах. Однако, так принято было — предков вне пределов русских искать. Пусть будет так, опираемся в суждения ведь всё-таки больше на происхождение фамилии, чем самого рода.

У всех биографов одна черта — любовь к письмам Фонвизина. Причина очевидна — иных источников о нём почти не найти. Потому и Брилиант принялся донести до читателя их краткую суть. Становилось понятно, с каким пренебрежением Фонвизин относился к заграничным порядкам. Кто бы ему не говорил, будто в Европе живётся свободно, не испытывая угнетения царя… Всё это вздор: мог думать наш Денис. Свободы больше у крепостного в России, чем у того же француза, сидящего в кабале многажды тяжелее. Во Франции рабство на каждом углу! Такими наблюдениями делился Брилиант, опираясь на письма Фонвизина.

Но нет! Брилиант всё чаще начинал оспаривать мнение человека, им взятого для исследования. Ему показалось удобным наращивать объём биографии, стараясь найти противоречия в словах Фонвизина. Он специально искал разночтения, делал на том акцент, не видя различия, когда и зачем то было сказано. Может Брилиант истинно считал, что мнение человека не должно меняться на протяжении жизни, обязанное оставаться навсегда таким, каким однажды было высказано. Всему возразит Семён, разоблачив Фонвизина в домыслах, в том числе касательно и французского рабства.

Почему так? Довольно очевидно. Не могло быть так, чтобы при российском монархе вообще кому-то хорошо жилось, особенно крепостным. Раз так, тогда Брилиант станет разносить любое недовольство Фонвизина Европой. Безусловно, в Европе ничего хорошего не происходило, да говорить, будто там было хуже, нежели в России — такого мнения Семён стерпеть не мог.

Что ещё можно сказать про Фонвизина? Вполне очевидно, про пьесу «Недоросль». Обязательно следовало обсудить и придерживание стороны Панина, вследствие чего Фонвизина никак не желали ценить при дворе, вполне обосновано считая за шпиона. Как видно, не слишком получается рассказывать про человека, чей жизненный путь стался скоротечен. Зато он лучше изучен, чем жизнь другого литератора тех дней — Якова Княжнина.

Как бы не говорил Брилиант о Фонвизине, делал он то с позиции, казавшейся ему правильной. Хорошо, что есть биографии за авторством других исследователей, с чьими версиями жизнеописания Фонвиза можно знакомиться без ограничений.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Майкл Хааг «The Durrells of Corfu» (2017)

Haag The Durrells of Corfu

Иногда случается и такое. Собираясь работать над биографией Лоуренса Даррелла, Майкл Хааг оказался вынужден опираться на произведения Джеральда Даррелла. Но делать это было непросто. Поскольку иных источников мало, пришлось выуживать крупицы правды из доступного. Проблема в том, как не раз вынужден отметить Хааг, Джеральд редко оказывался правдив. Точнее будет сказать, Джеральд постоянно приукрашивал. У него получались отличные атмосферные книги с воспоминаниями, только написанные довольно поздно, чтобы доподлинно помнить все обстоятельства. Поэтому, как бы того не хотелось, не станем обвинять Джеральда в искажении имевшего место быть, просто скажем — так ему запомнилось.

Хааг представил краткую выжимку прошлого Дарреллов: почему они вышли из Индии, каким образом оказались на Корфу, куда их в дальнейшем закидывала судьба. Неизменно интересными оказывались лишь Лоуренс и Джеральд, как два брата, увлекавшиеся созданием беллетристики. И всё-таки воспоминания Джеральда в приоритете, насколько бы то Хаагу не нравилось. Потому приходилось рассказывать про Лоуренса опосредовано. На его фоне Джеральд выглядел более доступным для понимания. Так как с этим ничего не поделаешь, Хааг выборочно представил вниманию читателя информацию из книг Джеральда, про которую тому и без того известно, если воспоминания и натуралистические труды данному читателю уже знакомы.

И раз Хааг выжимает, он старается преимущественно увидеть жизнеописание Лоуренса. Какие отношения были между братьями? Известно какими: Лоуренс не желал принимать увлечения Джеральда животным миром. Когда тот приводил в дом очередного питомца, то становилось для него стрессом. Разве читатель о том не знает? Тогда Хааг с удовольствием расскажет. А знает ли читатель про мореходные увлечения Джеральда, какую роль в том сыграл Лоуренс? И об этом заново узнает, ежели, каким-то образом, упустил и сей момент из внимания.

Трудно представить, чтобы читатель знакомился с книгой Хаага из чистого любопытства. Отнюдь, такие книги из простого интереса не читаются. Для того нужно интересоваться Дарреллами, либо одним из них. Хочется лучше познакомиться с Лоуренсом, а читать труды Джеральда нет желания, тогда труд Хаага непременно окажется полезным. С самим Джеральдом Хааг познакомить не сможет. Да это всё и прежде было известным. Опять же, всему есть место в воспоминаниях Джеральда. И читатель с ними непременно знаком, тогда книга Хаага ему вовсе без надобности.

Почему же Хааг определил Дарреллов выходцами с Корфу? Причина очевидна — вместе они длительнее всего вместе прожили, хочется думать, как раз на Корфу. Ни Индия, пусть на её земле и рождались Дарреллы. Ни Англия, ведь Дарреллы являлись подданными Британской империи. Ни какое-либо другое место на планете не может считаться за родину Дарреллов. Они потом практически никогда вместе не собирались, стоило им покинуть Корфу. Только по такой логике и нужно судить. К тому же, будучи зрелым годами, Джеральд Даррелл пусть бывало и писал про текущие будни семьи, всё же предпочитал опираться на наблюдения за миром животных и припоминать случаи из детских лет. Без Корфу тут обойтись не получится.

Значит, Хааг не мог в описании жизни Лоуренса Даррелла опираться сугубо на труды Джеральда, оказалось проще создать отдельное исследование. Собственно, «Дарреллы с Корфу» за такое и следует принимать. Польза кажется сомнительной. Остаётся читателю определиться: читать труд Хаага или, допустим, критику и анализ литературного наследия (за авторством лица, должного быть читателю известным). Опять же, смотря кто, конечно, более важен для внимания — Хааг старался писать про Лоуренса, а не про Джеральда.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Сергеев «Иван Андреевич Крылов» (1945)

Сергеев

Обречён Иван Крылов остаться в памяти потомков в качестве баснописца, словно ничем другим в жизни не занимался. Хотя, знакомый с его творчеством обязательно скажет — басни составляют лишь второй период творчества Крылова, тогда как до того он пытался найти себя, в чём не менее преуспел. Но, за давностью лет, Крылов всё равно остался в памяти в качестве баснописца, в образе мудрого дедушки, способного подмечать несуразности, облачая их в аллегорическую форму. Об этом пишет каждый его биограф. Для них Крылов — есть средоточие понимания сущего, при этом нисколько не добродушный старик, скорее опасный для царизма индивидуалист. Это обосновывается на примере басен, непосредственно им самим написанных. Оказывалось, Иван Андреевич брался осуждать поступки царя Александра. И даже когда он к тому не стремился, цензура всё равно могла подозревать нечто, способное взбудоражить общество. Таким и выходит каждый раз Крылов, стоит взяться за очередную биографию. Таковым вышел и у Сергеева.

Сергеев начинает рассказ с особенности восприятия Крыловым биографий. Жизнеописаний Иван Андреевич не любил, особенно тех, которые пытались составлять про него. Все прижизненные варианты он браковал, считая, что и без того о нём рассказано сверх меры. То может объясняться изменением жизненной позиции, ведь он с начала XIX века не желал, дабы вспоминали про его юношеское противление власти, про открыто сообщаемые мысли. Таковое восприятие современником загубит всякую басню, в которой допустимо найти любой смысл, поскольку данный литературный жанр допустимо воспринимать в какой угодно трактовке.

Всё же, как происходило становление Крылова? Сергеев показывает сперва его отца, бедного дворянина, книголюба, пострадавшего от творимых пособниками Пугачёва бесчинств. Что было дальше? Взрослевший Крылов утопал в море книг, предпочитая знакомство с литературными сюжетами всему прочему. Он и сам пробовал писать, пусть и удачно, зато не умея добиться внимания к его творчеству от других. Путь по данной стезе приведёт его в оппозицию к любой власти, каковая бы на тот момент не имелась. За это Крылову пришлось пострадать, он пропал, позже возникнув вновь, уже переосмысливший им совершённое и готовый жить с иной трактовкой действительности.

На самом деле, как бы того не хотелось, Сергеев воспринимает литературный путь Крылова с позиции советского человека. Например, всякое произведение против галломании неизменно трактовалось в качестве мировосприятия самого Крылова. Или все его выступления против царизма — прямо бальзам на душу члена общества, порицающего царскую власть. С позиции принятия этих двух аспектов биография большей частью и создавалась.

Узнать про молодые годы Крылова с помощью биографии от Сергеева не получится. Был лишь сделан намёк на необходимость того, тогда как толком ничего рассказано не было. Оказалось достаточным слегка разрушить образ старого мудреца, вполне обычного человека, когда-то бывшего в состоянии юнца, чтобы этим полностью удовлетвориться. После Крылов воспринимается неизбежно баснописцем, с подробным разбором избранных басен, особенно тех, где в аллегорической форме критиковались действия царя Александра и его кабинета.

Остаётся сожалеть, что Сергеев остался в узких рамках советского мышления, не допуская многообразия вариантов человеческого мира. Как знать, может Крылов и не противился царской власти, поскольку он ей особо и не противился. Да и зачем выступать против чего-то, когда достаточно в шутливой форме намекнуть на неверные поступки, дабы в очередной раз люди осознали — все могут ошибаться, какого бы происхождения они не являлись. Вовсе не требуется считать, будто человек на протяжении жизни склонен придерживаться одних и тех же позиций, словно он раз и навсегда решил считать именно так, и никак иначе.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 27