Метка: поэзия

Предваряет сборник посвящение Уолкотту Балестье («To Wolcott Balestier», оно же «The Blind Bug»), датированное 1890 годом. Киплинг женится на сестре Уолкотта через год, а через два выйдет совместно с ним написанный роман «Наулака». Сам Уолкотт скоропостижно скончается до издания казарменных баллад. Поэтому сборник стал посвящён прежде всего памяти рано почившего друга. При этом, если читатель будет пытаться найти посвящение в позже переиздаваемом сборнике, чаще всего оно там отсутствует. Вчитываясь в текст посвящения, читатель видел те самые громоздкие строки, а стиль изложения давал представление о том, будто Редьярд придерживается классических основ поэзии, как автор не прошлого, а позапрошлого века.

Непосредственно часть сборника с казарменными балладами предваряет посвящение Томасу Аткинсу («To T. A.», оно же «To Thomas Atkins»), датированное 1892 годом. Это не кто-то определённый. «Томас Аткинс», «Томми Аткинс», «Томми» — это прозвище британских солдат, используемое с 1700-ых годов. Сразу становится ясно, насколько сложно будет внимать стихотворениям, не имея представления даже о таком факте. Пока приходилось наблюдать за структурой поэзии, отмечая присутствие рифмовки. Киплинг старался рифмовать строго по правилам созвучия и написания слов. Саму ритмику мог менять. Конкретно в данном стихотворении рифмовал первую строчку со второй, третью с шестой, а четвертую с пятой.

Следующие семнадцать стихотворений написаны в 1890 году, ещё пять — в 1892 году.

Первым стихотворением казарменного цикла считается «Дэнни Дивер» («Danny Deever») — история о казни британского солдата за убийство спавшего сослуживца. Примечательная тема для начала, помогающая понять, какие порядки царили в британской армии. Пусть убийство могло быть по причине личной неприязни, из текста стихотворения этого не следует. Киплинг не использовал назидательного тона. Наоборот, складывалось ощущение, будто читатель присутствует среди прочих солдат, наблюдающих за казнью, отпуская различные шутки, преимущественно указывая на погоны, которые непременно сорвут перед самой казнью. Есть мнение, Киплинг опирался на аналогичное событие 1887 года в Лакхнау.

Дабы отразить неоднозначность службы, Редьярд написал стихотворение «Томми» («Tommy», оно же «The Queen’s Uniform»), излагая в столь же сложной манере. Каждая строчка — предложение. Редьярд отразил сложность солдатской доли хотя бы в том, как решив поступить на службу, одновременно становишься важным для государства человеком и ненужным членом для общества. То есть на передовой тебе рады, за отвагу всегда похвалят, пожурят за оставление позиций, но попробуй явиться в военной форме в трактир — тебя сразу выгонят. Из-за военной формы!

Ещё одно стихотворение о горестях солдат — «Фуззи-Вуззи» («Fuzzy-Wuzzy»). Когда Британия вела суданскую компанию, столкнулась с противлением местных отчаянных ребят, кого стали прозывать Фуззи-Вуззи, будто бы почему-то от их курчавости. Более доставляла бед тактика, когда они притворялись убитыми. Стоило англичанам продвинуться дальше, от «павших» тут же получали удар в спину. Снова Киплинг ни слова не говорит в качестве сочувствия британским солдатам, воспевая ловкость противника: один Фуззи-Вуззи может стоить всей армии англичан, не сдаётся, легко снимает часовых, портит лошадей, умело действует в тылу. Столь опасного для себя противника Британская империя не встречала ни в Бирме, ни в Афганистане, даже с зулусами было легче.

А как быть со стихотворением «Ганга Дин» («Gunga Din»)? Пока британские солдаты воевали в Индии, им подносили воду индийцы. Ходили те индийцы в рванье, бережно храня только козий бурдюк с водой. Всячески прислуживали англичанам. Те их не особо уважали. Вообще не уважали! Так почему главный герой повествования Ганга Дин, решил пожертвовать собственной жизнью ради британского солдата? Киплинг считает, чтобы в нём увидели человеческое достоинство.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

К вопросу о понимании поэтического дарования у Киплинга нужно подойти с особым осмыслением. Лучше для этого обратиться к непосредственным специалистам. Стороннему человеку будет тяжело усвоить сообщаемый материал. Трудности возникают из-за протяжной структуры стихотворных строчек, пусть и с обязательной строгой рифмовкой. Усложняет понимание язык Киплинга, имеющий расхождения с правилами английского языка. Возможно, это сделано для большей поэтичности и выразительности. Всё-таки Киплинг писал не стихотворения. Тут нужен ритм, который периодически передаётся апострофами. Но к чему читатель обязательно обратится, так к постоянному игнорированию букв «h» или «g», заменяемых на тот же апостроф. Формально сборник разделён на казарменные баллады и другие стихотворения. Первый раздел содержит двадцать произведений, второй — двадцать два, и ещё два стихотворения в качестве посвящения. Самое ранее написано в 1888 году. Понять содержание большей части затруднительно, вследствие прошедшего количества лет и плохого знания британских военных традиций. Да и не всякий исследователь творчества Киплинга сможет доходчиво рассказать о каждой стихотворной работе.

Если внимать оригинальному изложению, становишься участником медитативного раскрытия неких историй, именно что с неуловимым приданием строкам созвучности. Каждый раз проблема возникает из-за длины строчек. Можно даже предположить, Киплинг писал очень короткие рассказы с обязательной рифмовкой каждой строки, но за исключением баллад, где прослеживается повторяющаяся структура, особенно с часто встречающимися выкриками из толпы. При этом нужно иметь терпение, знакомясь всё с новым стихотворением, учитывая нарастающую усталость от внимания тяжёлых к усвоению историй.

Не совсем понятно, почему считается, будто эти стихотворения встретили на ура. Если вникать в смысл глубже, видишь упадничество, смешанное с необоснованными восторгами. Чаще превозносилась храбрость и находчивость соперника, нежели самих британцев. Как-то так получалось, что добиваясь успехов на военном и политическом поприще, сами солдаты слагали песни о своей горькой участи, и Киплинг им вторил, быть может не полностью являясь автором своих стихотворений, использовав для их создания бывшие в ходу мотивы. Иначе сложно объективно оценить продуктивность. Всё-таки Киплинг являлся прежде всего журналистом. А журналисты западного толка привыкли излагать статьи именно в духе художественных рассказов. Значит, материала для творчества Киплинг имел предостаточно. Благо этому способствовала и богатая английская история, учитывая вмешательство Британской империи едва ли не во все уголки на планете.

Говоря о прочих стихотворениях, вошедших в сборник, читатель отмечал склонность Киплинга к мифотворчеству. Редьярд подлинно широко охватывал пространство, готовый излагать совершенно разные сюжеты. Мог подстраиваться под манеру прочих культур, частично отступая от собственной манеры изложения поэзии в длинных строчках. Любил использовать стихосложение для создания притч.

Если читатель не уверен в знании английского языка, либо сомневается в понимании использованных Киплингом диалектных слов, берясь за перевод: лучше от этого не станет. Можно даже сказать, талант Киплинга тяжело оценить. Каким бы не был замечательным переводчик, сколько бы восторженных откликов он не имел за удачные переводы прочих поэтов, либо за собственную поэзию, в случае Киплинга он проявит пустое старание. Или такие переводчики всё-таки существуют. Вот на русский язык, например, никто ещё не сумел перевести Киплинга так, чтобы чтение его поэзии приносило удовольствие. То есть нужен подход, исповедуемый, допустим, Норой Галь: не дословный, а по мотивам, и не точь-в-точь, а с использованием других стихотворных стилей. Но разве это будет поэзией Киплинга? Тут можно только лишь и сказать — поэзия редко переводима на другие языки, учитывая разные подходы не только к словообразованию, составлению слов, но и к самому мировоззрению.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Не так уж много поэзии за авторством Делоне. Пусть и жил, говорят, он в постоянной борьбе. Малую часть дней своих проведя однажды в тюрьме, брать к представлению малое, ни в чём не изменяя себе. Мотив его суждений изысков не искал — в мир ему бывшего присущим погружение. Не раз Вадим про Бога в строчках вспоминал, сводя к библейским сюжетам стихотворение. Можно подумать, в его поступках имелась отвага, ёрничал порою не совсем уместно. Да ведь не только это терпела бумага. Казалось Вадиму — говорить так более честно. Но знает читатель, если читал «Портреты в колючей раме», сколь порою тяготит бытие поэта, коль сам Делоне уподобил жизнь свою драме, сплетя горькую нить для сюжета.

Возьмёмся за главное всё же — за Вадима стихи. Писал поэт по наитию явно. Где же рифмы? А рифмы плохи. Да разве это ныне не славно? Не Пушкин-Державин-Жуковский Вадим. Не Блок, не Бальмонт, не Ахматова. Ни с кем из поэтов военных мы его не сравним. И ни с кем из поэтов десятка шестидесятого. Он писал… как писал только он, и ему подобные. В разнобой мы строчки прочтём. Отчего же мы такие злобные? Виновато время! А время причём? Писать от души и для радости не имел Вадим силы, предпочитал своеобразно говорить. Не к нему пусть идут рифмофилы, желание не в том он понимал творить. Созвучие лучше, приятнее уху. За какую строку, например, «концерт Мендельсона»? Пусть невзрачно покажется слуху: «монотонно», «бессонно», «стоном». Представим слова «колокольня», «колымага» и «колоброжение», свяжем их с Делоне под одно. Добавим мы смело «со стихией стихая творение», получиться похоже должно. Или вот есть строка — «а гуси гуськом угасают в тумане». В целом, понимает читатель склонность поэта. Скажем ему мы «красная краска осела в стакане». Хотя бы такое сойдёт для ответа.

Что мы видим в стихах? Что читаем меж строк? Вольность мысли и смелость? Или видим оправданным срок? Избежавшую спелости зрелость? Сказать про съезд двадцать третий на всё тот же однотипный мотив: «расстреляйте две трети», на Ленина бочку после катив. Сложить в стихах «Как ныне сбирается Брежнев-генсек», «Я бросил вызов Родине моей, когда её войска пошли на Прагу». Как долог должен быть в советском государстве человека век? А если снова вспомнить «колокольню», «колымагу»? Поймёт и осознает всё Вадим, говоря: «Наказал меня Бог даже больше, чем мог». Скажет словами «за гордость мою Бог настиг» он не зря. Уж часто в строчках рифмуется непосредственно «Бог». Нет, мысль Вадима не быстра: «Опять под следствием свобода, опять под следствием талант». Всё это есть «усталость принца без двора». Как скажут в веке скором — релокант. Повинен кто, что с властью стал в разладе? Так слышен в каждой строчке стон. Он сам напишет о себе в «Лефортовской балладе». И лагерные экспромты сложит он.

Читатель скажет: так мало лет прожил поэт. Подумает: быть может лучше стал бы сочинять. По правде кажется — живи гораздо больше лет, иным не смог он никогда бы больше стать. С начала лет своих творил, задав ту планку, не поднялся выше. И много позже он о том же говорил, оставшись в занятой им нише. Считать мы будем, нанизал на ось, в единое связав творенья. Чего хотел, то отчасти сбылось. А прочее — то лишние сомненья.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Интересная деталь из истории сталинских премий — в 1950 году удостаивается третьей степени за поэтическое произведение перевод поэмы Адама Мицкевича на украинский язык, выполненный Максимом Рыльским. Сам Максим Рыльский уже удостаивался премии первой степени в 1943 году за три собственных сборника и поэму. Как теперь читателю поступать, если он хочет оценить именно перевод «Пана Тадеуша», если плохо знаком с украинским языком? Можно взять перевод на русский язык, доступный в не самом лучшем исполнении, словно выполненный Александром Яшиным, другим сталинским лауреатом, прославившимся за счёт своеобразной поэтической формы, использованной для написания поэмы «Алёна Фомина». Придётся смотреть на ситуацию обыденным взглядом, исключив попытку осмысления творчества Мицкевича в оригинале на польском языке.

К слову об Адаме Мицкевиче. Родился он в Российской империи. В молодые годы был арестован за взгляды, сослан в Санкт-Петербург, после жил в Одессе и Москве. В 1829 году покинул Россию, а через несколько лет приступил к написанию поэмы «Пан Тадеуш». И возвращался он в поэме назад в Россию, времён до нашествия Наполеона, поместив действие на берега Немана. Читателю сразу стало казаться, будто ему будет сообщена история о том, как человек продаёт душу дьяволу. Читатель не может избавиться от впечатления, словно Мицкевич рассказывает про времена ему близкие, может даже он являлся их современником. На страницах мнится польская шляхта, исполненная уверенности добиться возвращения утраченной власти, вроде задействования Тадеуша Костюшко.

Интерес Мицкевича обоснован желанием показать, какие он мог возлагать надежды на нашествие Наполеона. Действие к тому и будет сведено, к пробуждению среди населения чувств о необходимости противодействовать русским. Неважно, какие для этого потребуется задействовать силы и на какие жертвы предстоит пойти. Забыть ли при этом про личную гордость? Или будь оно как будет? Действующим лицам застилает глаза очевидность необходимого отстаивания прежде всего собственных интересов, вместо чего они готовы отдать жизнь во имя воплощения мечты. Хотя читателю трудно понять, что существенно может поменяться. Разве только будешь ходить под властью французов, которым до поляков сугубо единственное дело — отправить их на поля сражений во имя Франции, то есть погибать за чужие интересы. Но такова особенность польских интеллигентов. Впрочем, не только их. Может у западных славян есть культ некоего поклонения перед потомками готов? К чему способна привести подобная потеря самоуважения? Пока они стараются возлагать надежды на других, до той поры не может идти речи о самостоятельности. Но человек всегда живёт во имя чего-то, иначе он не может мыслить своё существование, пусть этим будет раболепие перед другими народами.

Читатель может сказать, Мицкевич написал важную поэму, рассказал о любовном чувстве между Тадеушем Соплицей и Зосей Горешко, представителями враждебных друг другу шляхетских родов, всё никак не способных определить, кому должен принадлежать один из замков, из-за чего ведутся постоянные судебные тяжбы. Если Мицкевич во всём этом и пытался найти разрешение, то указывая соотечественникам на вред случающихся между ними дрязг. Никто не сможет противостоять общему врагу, пока не наступит примирения из-за не столь уж и значительных разногласий, вроде споров о владениях. Следом случается охота на медведя, описывается польская кухня. И под конец поэмы случится относительно счастливый финал.

Остаётся гадать, понимал ли сам Мицкевич, насколько люди по натуре своей не склонны договариваться? Должно произойти подлинно нечто такое, отчего каждый забудет о личных интересах. И это не дела национальной розни, до которой совсем недавно вовсе дела никому не было.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Отчего бы, братцы, не писать стихи? Вот поёт душа, начинаешь ты писать. Пусть по качеству они плохи, да не станут осуждать. Тему жизненную найти надо для стихов, и приступай к написанию. Покажи за пример, на что ради этого пойти был готов. Найди друзей для чтения за компанию. И не беда, коли в чём-то есть заблуждение, лишь бы строчка оставалась верна. Отпустишь после ты своё творение, сам притом понимая, сколь рифма скверна. Пиши о важном! О важном пиши! Обсуди во строках историю партии. Не громко так, незаметно в тиши. Получишь на успех ты гарантии. Вот пример вам Александра Яшина — журналиста, прозаика, поэта. От поэмы его пускай голова обескуражена, но получил ведь он Сталинскую премию за это.

Алёна Фомина — героиня творения. Девицей справной была. Слушай её подряд измышления, зачем и куда её партия вела. Куда вела партия народ Союза, решения принимала какие, сколь тянула на плечах своих груза, проблемы решая мирские. Всем укажет место товарка Фомина, и войне придаст правильный в направлении ход, ведь в чём бывать могла бы вина, того и судьба быть наказанным ждёт. А уж коли кто на колхоз скажет криво, ему некуда станет бежать, припомнит ему грехи все партия живо, и подскажет, как закон надо чтить-уважать.

Но читатель иное себе присмотрит в сюжете диво. Вот возвращаются солдаты с военных фронтов. Хотят они праздника, покоя и пива, не принимая никаких в возражениях слов. Подвиг свершили, медали на грудь, орден вперёд себя понесут. Говорят, мол, любезен побудь, я тебя поважнее, знаешь ли, тут. Эка важная птица, ему скажет Алёна, поганая та видать заграница, коль бравада сталась хвалёна; ты медали свои не кажи, ты покажи в себе человека, иди пока полежи, дитя не нашего века. И что ей на то противопоставить смогли бы? Ожидали покоя и пива. Как им пойти против Алёны, этакой глыбы? Но поймут, как ведут себя некрасиво. Пусть читатель мотает на ус, так со всякой войны могут вернуться с медалью, с дозволенья принимая на плечи искус, пренебрегать желая моралью. Нет, скажет на такое Алёна, за заслуги боевые в ином месте почёт, не потерпит она в унижение тона, пусть боец славный боронить поле идёт. А коли ранен, не дело горькую пить, читай трудящимся тогда газету, всё равно должен полезным обществу продолжать быть. Поверим, пожалуй, мы Яшину-поэту.

Такая поэма, простая-незамысловатая, от души написана, местами на мысли богатая, на злобу дней тех нанизана. Пусть читать тяжело, как примерно эти строчки, пробудил значит автор в верном направлении путь, подогнём мы слегка кое-где уголочки, помечая так нужной нам показавшейся суть. Попробуем сами, нечто в духе его изложить, от души постараться всем нужно, даже так — неказисто — сплести поэтически нить, выйдет тяжело и натужно. Не беда, прилагайте старание. Осуждать легче, нет спору. Уделите тексту внимание, обретите немного опору.

Что же, Яшина не только хвалили. Он и сам признавал своеобразность манеры. Читатель скажет: не удивили, не из такой смастерю вам фанеры. Да время упущено, смастерить уже не получится никак. Чествовать поэтов давно перестали. Быть может это намёком явленный знак, чтобы время на такое больше не теряли. Не будем о грустном, разговор был о другом, не о слоге, конечно, искусном… Но и такое мы где ныне прочтём?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Воздав москалям за обиды, готовый и дальше воздавать, решил Шевченко и полякам презрение в стихах показать. Получалось так, что всякому, кто брался землями малороссов владеть, тому полагалось в муках страшных истлеть. Виноваты кругом все, кто брался судьбу Малороссии вершить, осуждалось даже желание просто в мыслях властелином быть. Такое право дозволялось одним малороссам, коим они воспользоваться так и не сумели, отчего потомки их в мучениях горели. Не мог народ в одном порыве заявить о праве на власть, не мог и под чьё-то влияние в полном составе подпасть, сугубо из-за стремления к вольной жизни, каковое досталось в наследие от казаков, теперь к тому же стремятся потомки некогда вольных сынов. Так не лучше ли видеть Украину, где каждый борется за лучшую долю для сего края? Только судьба для Малороссии всегда была особенно злая. Причина в том, что слишком разнятся взгляды народа, давно не единого, разных культур наследника, ни древней Руси, ни прежней Малороссии ни в чем не приемника. Уже при Шевченко то было ясно всем. Теперь посмотрим, гайдамаки были примечательны чем.

Возьмём Сечь, где никто не ведал, каким образом лучше жить. Могли казаки к русским, либо полякам интерес проявить. Могли с турками договор о дружбе заключить, вовсе к шведам могли взоры обратить. При этом не имели единого мнения, вольные чрез меры, в одном друг с другом схожие — сторонники православной веры. В остальном, куда подует ветер — туда отправляются вскачь. Получалось, казак — сам себе палач. С русским дружбу имея, на русского шёл войной, не объявляя сигнала к атаке. И с турком он сцеплялся в подобной же драке. Чего ждать от казацкой вольницы — никто не знал, потому Сечь видеть у себя на границе никто не желал. Проще оказывалось казаков устранить, их земли поделить. Так и случится, казакам останется бунтовать. Например, на польской стороне их стали гайдамаками называть.

Как взялся повествовать Шевченко о том? Он написал цикл стихотворений. Украинец скажет: в том проявился поэта малороссийского гений. Каждый стих — явление отдельное. Порою кажется, ни в чём общем с поэмой не цельное. Разным образом брался Шевченко повествовать, выбирая разный ритм и с рифмой по-разному он мог поступать. Может причина в неоднозначности гайдамачного движения, скорее общего для восстававших казаков явления. На протяжении середины восемнадцатого века они поднимали оружие против панов, отразить всего этого Шевченко не был готов. Но чего хотели малороссы, то сбылось в виде ином, о чём информацию в истории Речи Посполитой найдём. Что сталось с малороссами? Уже за иное им приходилось клясть судьбу, в том числе со злобой поминать в мыслях Москву.

Что же, гайдамаки боролись, понимая бессилие, с которым справиться не могли. Не москали их тревожили, а только ляхи и жиды. Думали гайдамаки, напьются кровопийцы и слягут от переизбытка наслаждений, тогда то станет самым прекрасным из мгновений, ибо станут гайдамаки мстить, смогут многих они тогда перебить. Готовыми оказывались поджигать страну с разных сторон, только бы облегчить народом выдыхаемый стон. Отчего-то стало свойственным такое стремление у украинцев с тех пор, чтобы всё своё уничтожать, дабы враг ничего потом не обрёл.

Сложно обо всём этом говорить, ведь единственного правильного мнения не может никогда быть. Просто жили люди прежде, боровшиеся за лучшую долю, ни на что не взирая, только достижения лучшего из возможного на свою долю желая. В том беда, и не только украинского народа, нет общего мнения для приемлемого для всех единого исхода.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Москаль суров, москаль жесток — кто того не понял, тому от Шевченко будет рассказан урок. И пусть москаль — собирательный образ скорее, ибо таким может быть любой, чья душа угля чернее. Возьми поляка, разве не может он поступить плохо? Или немца, тот тоже способен поступить жестоко. Возьми еврея — плохо поступать привычно и ему. Возьми француза — дашь схожую оценку с ним связанному всему. Да хоть малоросса возьми, украинца, сына степей, и тот поступит москаля злей. Проблема не в происхождении, она кроется в желании хоть кого-то обвинить в промахах твоей судьбы, и тогда начинает раскрываться, должное стать поводом для вечной борьбы. Даже можно проще понять от Шевченко сюжет, которого подобия где только нет. Проще говоря, поехал человек из столицы в отдалённый район, там стал себя вести важно он, понимая, насколько легко сможет закрыть глаза и уехать домой, оставив после себя девичий вой. Но кто бы знал, ведь не только малороссы способны за счастьем ехать на край света в ответ, потому послушаем, какой Шевченко приготовил для читателя завет.

Кто только Катерину не предупреждал, чтобы не водилась с москалями. Но люди — такие существа, никому не верят, пока не убедятся сами. Понравился Катерине москаль, к нему она ходила, с ним веселилась, время проводила. И на косые взгляды обращать внимание не хотела, о лучшей доле душа её в то время пела. Ничего не поделаешь, когда приходит любовное чувство, никак не уймёшь поселившееся в сердце буйство, не управишься с отуманенной головой, никому никогда не поверишь, думая, опровергнуть заблуждение общее у тебя получится, один ты это сделать сумеешь. К тому склонялась Катерина, полюбив москаля, как некогда казачка — в выборе она была вольна. И вот покинул москаль Катерину, оставив с ребёнком на руках, ещё одним напоминанием для малороссийских девушек став: не любите москалей, бегите без оглядки — таковые извечные на Украине порядки.

Почему жесток москаль к дивчине из малороссийских степей? О том даже мыслить, читатель, не смей. Неважно, каким местом думал москаль, какая сила его побуждала. Важно другое, Катерина от его действий пострадала. Неважен стался москаль, он — развратник и лжец… лёгкой поступи человек, сокрушитель женских сердец. Обидно Катерине, желала она поступок москаля понять, для чего захотела к нему стремиться, хоть где разыскать. И нашла, пройдя по дорогам страны, об одном судьбу умоляя, дабы принял её москаль, даже в виде рабыни видеть желая. Катерина согласной оказывалась ноги целовать, быть игрушкой в руках, а её не узнали, словно встречи с москалем были только в мечтах. Что делать теперь? Куда обиду сокрыть? И тут Шевченко о гордом нраве малороссов предпочёл позабыть. Держаться до последнего должен сын степей, но, видимо, то не свойственно степей дочерям, они стремятся за обиду предаваться смертям. Утопилась Катерина, ни о чём не думая мыслить другом, может думая — мир проклянут москалём.

Как сказано выше, сюжет такой — не удивительное дело. Можешь такое рассказать при разных обстоятельствах смело. Для этого берёшь страну, её народы, замечая, кто с кем не согласен делить невзгоды, заставляешь соединиться, наделяя мужскую половину помысла чернотой, и вот рождается москаль — у Шевченко как раз такой. Впрочем, зачем защищать человека, кто Катерину обманул, лучше бы сам он в водах Днепра утонул. Просто Шевченко с самого начала стремился именно москалей обвинять, ведь и Польши житель мог причиной смерти Катерины стать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как не воспринимай Шевченко, редкий читатель отметит красоту его поэтических строк. Скорее следует говорить про желание выразить себя посредством поэзии. Сборник «Кобзарь» создавался примерно в двухлетний срок, но Тарас не был первым, и до него малороссийские поэты о лучшей доле для своего края грезили. Это можно представить так, будто Шевченко оставался наедине с собой, брал в руки перо с бумагой, о судьбе Малороссии начиная стенать, он мог взирать на солнце, на голубизну неба, черноту ночи, общаться с луной, в горестных размышлениях продолжая печаль на рифмованные строки изливать. Что до рифмы — плохой из Шевченко образчик человека, способного ладные стихи сложить. Тут стоит говорить о желании украинского народа видеть больше, нежели было. В качестве доказательства можно «Кобзарь» на части разложить, хотя, понятно, у украинцев за народного поэта сердце от обиды заныло. Однако, получается тенденция такой, каким образом речь об Украине не заводи, обязательно увидишь судьбу к народу украинскому злой, словно украинцам никогда достоинства не суметь обрести.

Сразу читатель знакомится со стихотворением «Думы мои…» — отражением малороссийской печали. Край украинский всякий обижал, ибо местом столкновения интересов служил. Знали и прежде украинцы это, и поныне они о том знали, мало кто из них о том обидно, для себя же, не шутил. Одно успокаивало, когда на Польшу взор они обращали, и тут уже без шуток каждый вспомнит историю, о том ясно скажет, землю панскую чью только сапоги не топтали, да разве читатель точно такого же обстоятельства с Украиной не свяжет? Такова беда срединных территорий, особенно когда они слабы, рассказывая множество историй, какой только не было в степях украинских войны. Иные народы покидали земли и уходили в мирные для них края, как поступали, допустим, якуты и прочий северный люд, но украинцы держались крепко за родную землю, готовые испить чашу горя до дна, но только им там жить — другому свой край они не отдадут.

В стихотворении «Перебендя» — про слепого старца, игравшего на кобзе. Он бард, хуглар, жонглёр: каких в истории разных стран хватало. И пел тот старец, плача, не ожидающий встретить счастья нигде, как и Шевченко. Похоже, отличительной чертой украинцев то издавна стало. Этому можно с помощью стихотворения «Тополь» объяснение дать, где ветер данное дерево к земле постоянно прижимает, а сломать не может всё равно. То есть, народ украинский никто не сломает, он будет постоянно выживать. Хотя, насколько это стало свойственным украинцам давно? Кажется, черту такую народ малороссийский приобрёл не от невзгод, скорее так сложилось исторически со стародавних времён, ещё до нашествия татар земли вокруг Киева опустели от непогод, и иными людьми тот край был после населён.

Стихотворение «Думка» — очередная печаль. Манит родной край малоросса, и будет манить. Девичьих очей, стана девичьего жаль, потери сего украинец никогда не сможет простить. Пусть годы минули, дряхлость пришла, ослабли руки, плечи опали, заменят дела отваги тогда поэта слова. На прочее хватит сил едва ли.

«К Основьяненко» Тарас обратиться решил, подкрепить осознание утраты народного духа. Некогда Сечь грозная существовала, край вольнолюбивых казаков, теперь ставшая навсегда утраченным, подобием слуха, к чему более не суждено повернуть малороссийских сынов. Ветер гуляет по степям, и нет надежды на иное. Остаётся делиться печалью по горькому осознанию утраты. Таково представление о свершившемся — к малороссам злое… Никто в том не виноват: ни русские, ни польские солдаты. О том же Шевченко в стихотворении «Тарасова ночь» повторил, вспомнил про то, как казаки бились с москалями, ляхами и ордой. Тот миг в прошлом остался, его малоросс похоже забыл, уже не ассоциируя казаков с самим собой.

Есть ещё стихотворение «Иван Подкова», такое же воспоминание о славных делах. О таком Шевченко мог повторять снова и снова, с неизменно остающимся выражением печали на устах. Сказать бы ещё про «Катерину», то сказано отдельно будет, дополнят «Гайдамаки» общую картину. Остаётся надеяться, потомок критика за то не осудит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэзии бродит дух по степям бескрайним, в тиши лишь льются слёзы по несбыточным мечтам, удел страны одной — быть местом крайним, где песни горькие петь вечно кобзарям. Разорванное сердце той страны, душа изранена отчаяньем и горем, то русский муж, то польские паны: идут войною сим бескрайним полем. Прошли века, когда страны той люди говорили в полный голос, им не давали после говорить, — минула вольница и пал казацкий волос, и чашу горя там поныне не испить. Но пели люди песни, грусть свою скрывая за напевом, казалось более не видеть жизни прежних лет, сплошь чернота пред взором на сём свете белом, погаснуть должен был и этот свет. Сказать бы, озарилась Украина, когда Шевченко пришёл в мир, как стала в миг страна едина… Увы, печален той страны кумир. Он брался за поэзию, творя, его ценили после за язык, страдал же вовсе от царя, кляня не настоящий — прошлый миг.

Как говорить, раз Николай — России властелин? Цензура не давала слово против. И человек всегда был в размышлениях один, вызов редко государству бросив. Живёт душа поэта горькою обидой, ведь больше больно за былое, обиды иное становилось причиной, для Украины сама обида — слово роковое.

В год тридцать седьмой сложена «Причинная» — поэзия вечных украинских красот, становилась ясной суть изложенного былинная, брался Шевченко повествовать о своём крае с определяющих нот. Что Украина значит? Это Днепр — широкая река. И где-то рядом с ним русалка плачет, проносят воды плач тот через века. В такой тональности Шевченко брался в поэзию вклад вносить, придерживаясь далее такого же настроя, он грустью пытался своё сердце больше разбить, невзирая на избыток должного достаться вскоре горя.

В тридцать восьмом «- Вечной памяти Котляревского» Шевченко стих сложил, упомянув тем поэта, славного творением на языке украинских степей, что в год тот безвременно почил, покинув детей Малороссии — её сыновей. Следом полились стихи-думки, Шевченко так их называл: «Ветер буйный…» — море, буйная голова, кручина; «Течёт вода в синее море…» — казак с чужбины в родные степи приезжал, а там бурьян, снова для грусти причина.

В сороковом году — думка «Тяжело на свете жить… » — сироте не найти, где его примут среди своих. Но тяжелее в другом случае быть, когда в чужом краю ветер для тебя стих. Тяжело осознавать, вне родных краёв пребывая, что предстоит там умирать, забвения нисколько не желая. Не про казака, но про брата по стремлению мир в красках живописца отражать, четверостишие «Обращение к Штернбергу» Шевченко сложил, перед поездкой в Рим он старался ему напутственное слово дать, не зная наперёд, как молодым тот там чрез пять лет почил. С напутственной речью Шевченко и к «Маркевичу» обращался, радостный за возвращение историка Малороссии в родные края, он с ним нисколько не прощался, за вклад в изучение прошлого очень ценя.

За гимн Малороссии можно стихотворение «Утопленница» принять, как бы больно подобное сравнение не звучало, к чему бы не шли люди того края, чего бы хотели желать, возрождаясь к большему — всё всегда надолго угасало. В год сорок первый Шевченко этот стих сложил, дополнил про «Челн» стихом, о бедах родных краёв он снова говорил, рассказывая словно об одном. В тот год Шевченко поэму «Марьяна-монашка» начал писать, но остановил повествование на приходе в круг молодёжи кобзаря, удаль девчат и юношей стала угасать, одного из них ждала горькая судьба.

В сорок втором году Шевченко стих «Гамалия» сложил, как край его между ляхами, москалями и ордой томился. Понятным должно быть, Тарас с обидой на душе жил, и за прожитые годы с болью не смирился.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

За Гомера браться не бойтесь, раскройте тему войны Троянской сполна. Ведь непонятно поныне, какой же была она — за Трою война. Не стояли всегда под стенами града ахейцы, то лишь последний эпизод. Кто ищет информацию о том — найдёт. Известно из мифов — терпела крушение Троя не раз. Отчего эпическим стал момент лишь в определённый час? Того Приама, что царём над Троей был, не кто иной, а сам Геракл на царство посадил. И за Елену так ли важно было устремлять движение вперёд? Одним словом, много открытий чудных читателя ждёт. А пока, для пущего осведомления, нужно понять, какие испытывал Жуковский впечатления.

В 1828 году он отрывками «Илиаду» переводит. Детской забавой он то действо находит. Не себе в усладу, сугубо для подрастающих детей, кому быть в числе русских царей. Создав шестьсот строчек, сей порыв благостный остановив, потом отложив и вовсе забыв. К 1846 году принялся за раскрытие темы большой — показать, какой была на самом деле Троянская битва войной. Задумал он объяснить суть конфликта, изучив его от начала до конца, но на сотой строчке стихов отказался от права считаться за сей истории творца. Так и закончилась «Повесть о войне Троянской», практически не получив начала, да и другого мысль Василия желала. Взялся он вскоре за «Одиссеи» перевод, который поныне читательского внимания ждёт.

В 1849 году вновь идея о переводе «Илиады» возникла, но годом позже снова погибла. Нашлись другие важные дела, только идея о замысле оставалась цела. Следовало найти силы и перевод завершить, чему уже не суждено оказалось быть. Как не брался Жуковский, всякий раз находил иные занятия. Можно подумать, перевод «Илиады» стал навроде проклятия. Таковы уж домыслы, коих не избежать. Но найдём, о чём по сему поводу сказать.

Сложность перевода, который планировал Жуковский осуществить, в читательском внимании, которого не может вовсе быть. Это поэту легко играть со словами, наслаждаясь чужими именами, воссоздавая на языке своём… поэтику иных стран и времён, используя тот же самый подход. А разве поэзия другой страны себя в той же мере за границей найдёт? Увы, гекзаметр, сколько не пытайся выдать его за допустимое, — нечто для понимания русского человека невообразимое. Нельзя толком донести, о чём пытаешься сказать. Как не говори, не станут тебя ни в коей мере понимать. Пусть пафос заметен, слышна напыщенная речь… Да разве не пойдёт корабль на дно, имея течь? В том и заключена сложность, о чём Жуковский должен был размышлять. К сожалению, где можно обойтись без рифмы — так он и предпочитал поступать.

Честно нужно сказать и о том, насколько Жуковский оказался зависим от складывавшихся обстоятельств. Особенно теперь, когда лишался приятельств. Ступал он на опасный путь, другим дорогу перекрывая, авторитетом одолеть одним желая. Ведь не мог Жуковский с оригинала переводить, вновь через переводы он пытался смысл к сложению стихов находить. Обращался и к русским переводам, благо такие появились. И всё же мечты поэта не осуществились.

За началом работы так продолжения и не случилось, Жуковского попытка перевода в архивах пылилась. Требовалось извлечь и показать… Разве? Будто без того талант поэта не могли потомки осознать. Не всякий замысел даётся осуществить, и с грузом этим надо дальше жить. В конце концов, что случается чаще всего — запомнят не по множеству созданного, а достоинства найдут, исходя из чего-то одного.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее