Рубрика: Поэзия

Был в Индии товарищ Мирзо. Что там ты видел, товарищ Мирзо? Видел он то, что не хотел бы видеть. Такое могло человека советского обидеть. Что видел Мирзо, о том рассказал. Как есть всё он нам показал. Шёл по улицам, ужас касался глаз его. Не хватало в увиденном для радости совсем ничего. Не корил и никому не ставил того в вину. Ясна суть происходящего не ему одному. Как не вини, кто над Индией стоял. Не он порядок такой индийцам дать пожелал. Сами индийцы к тому шли столетиями. И того не исправишь ближайшими десятилетиями. Но Мирзо лишь видел, во строках о том говорил. Ни к чему он самих индийцев тогда не склонил. Не ему вмешиваться в чужой жизни уклад, он жить в советской стране более рад. Нет в Союзе и близко индийских проблем. Потому как нет и близко подобных проблем.

Оценили люди старание Мирзо. Сказали поэту: прав ты в строчках, Мирзо. Прав, когда в «Индийской балладе» о неприкасаемых поведать решил, таким образом никто в Союзе не жил. Пусть красот в Индии с избытком, только видно много где, как живёт народ индийский добровольно в нищете и нужде. И зовут тот народ — низшей касты частью. Низведён тот народ на дно народной же властью. Этот народ презираем, все его идут стороной. Отчего бы, подумалось, таковое стало нищих судьбой? Несметны Индии богатства от края до края, всякий может быть там доволен жизнью, лучшее вкушая. Всем хватит, только в руки дай. Но попробуй таковое — поднимется грай. Сделать с этим решительно ничего словно не можешь. А если задуматься, спросить индийцев: народ индийский, а ты превозмочь в себе это сможешь? Но не искал Мирзо ответ, потому как понимал. Хорошо Мирзо всё видел, всё он там понимал.

Когда пред Мирзо в величии «Ганг» предстал. Мощь реки он тогда осознал. Призвал его кипеть в бурном течении. Говорил о том в своём Мирзо стихотворении. И Ганг кипел, пробуждая ярость и злобу. Мощного рыка его можно услышать утробу. Только к чему, скажи нам, Мирзо, ты призывал Ганг яростней быть? Скажи нам, Мирзо. Ясно тебе, сметёт Ганг преграды, люди пострадают. Или в том хитрость твоя, люди и сами о горестях знают. Лишь стихия сметёт предрассудки людей. О, Мирзо, не всякий готов так избавить себя от цепей.

Что видел ещё, о том новый напев. Мирзо смотрел кругом словно лев. «Висячий сад» в Бомбее узрел. Далее во строках сказал обо всём, о чём захотел. С каждой смотрел он на сад стороны. И слова его перед нами честны. Писал о прочем после, вот «Тара-Чадри» стих. О чём он? О думах, в коих Мирзо находился одних. «Шли с туманного запада люди», «В человеческой памяти» — ещё стихи есть. Видна в них к выражению заботы о людях у поэта проявленная честь.

Так почему не писать в стихах об увиденном? Для тебя о необычном, для других — об обыденном. Прочитают после, может поймут думы твои. Может подумают, правдивы думы твои. А не подумают, в том не беда. С человеком это было и будет всегда. Так ведь порою случается часто. То, что ты видишь, поняв, что ужасно. Для других, как в случае увиденного в чужой стране. То для них обыденно, они скажут: так и должно быть в нашей стране.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Скажем о важном, о прочем — умолчим. Вот есть поэт, пусть плох он или может быть хорош. Каждый сам поймёт, ясно всё должно быть самим. Не так важно, какая у людей, читающих поэзию, случается дрожь. Всякий видит на угодный ему лад. Но не всякий должен удовлетворять его ожиданиям. Вот Сосюра, писавший поэзию, строчкам своим рад. Рад он и прилагаемым к написанию стараниям. Прочее — дела дурной головы, кому в жизни надо самоутвердиться, кто портит воздух из-за кратковременной суеты, когда больше ему не на что сгодиться. Что до Сосюры, вот перед читателем сборник из грозных годин, о садах — коим полагается шуметь. Писал Сосюра, как писал бы Украины сын, каким образом его душе желалось жизнь видеть да о жизни той петь.

Вершина сборника — стих «Любить Украину». Напевно, протяжно, неспешно, с душою. Без рифмы, размера, во красных словах. Любить Сосюра предлагал просто, как любит человек его окружающее. Как любит он солнце, как любит он ветер, как любит он травы, как любит он воды. Таким образом Сосюра предлагал любить Украину. Тот край, где живут люди, прекрасный уже сам по себе. Так каждый может любить, неважно какая в его жилах кровь. Где он родился, тот край будет более всего мил его душе. О нём он станет слагать песни. Туда будет рваться он мыслями, всегда возвращаясь даже в случае долгой разлуки. Именно о том писал Сосюра, а не о политической обстановке. Ведь поэт понимал, что годы пройдут, ещё не раз всё переменится, а родное ему пространство останется точно таким же, может с некоторым количеством изменений.

В остальных стихотворениях Сосюра просто повествовал. Без особого азарта, сугубо с желанием выразить во строках терзавшие его мысли. Мог он писать каждый день, либо через день. Писал кратко — по четыре или восемь строк. Писать мог о разном. Вот аист пролетел, и вот уже об увиденном аисте готов стих. Или машины шумят за окном — готово стихотворение. Машины стали ехать быстрее — ещё одно стихотворение. Жизнь ускоряется? И об этом Сосюра писал стихотворение. Или шумно на Крещатике — в голове поэта родилось созвучие между сердцем и мыслями. Весна стала явственна? А стихотворение уже написано.

Читатель видит любовь Сосюры к окружающему миру. В дуновении ветра, в солнечном свете, в течении воды, в пролёте птиц, в движении машин, в чём угодно другом: во всём Сосюра находил вдохновение, придавая этому вид стихотворения. И так ли важно, насколько читатель готов такого рода поэзию принять к разумному осмыслению? Может потому к Сосюре была высказана претензия, потому как Сталинскую премию он получил, но никто не понял — из каких побуждений. Разве не писали в таких же тонах Андрей Малышко, Леонид Первомайский, Павел Тычина и Максим Рыльский? Не всем стихи писать, каким образом удавалось Миколе Бажану. Однако, на должном уровне все эти поэты имели одинаковую степень важности для украинской поэзии, ставшие продолжателями поэтических изысканий Тараса Шевченко.

Чтобы сады шумели, и дабы не было войны, неважно когда и неважно где, чтобы себе и отчизне были верны, любили родную землю, забыв о вражде. Чтобы жили люди, и был между ними покой, не беспокоились почём зря они абы, чтобы были довольны во счастье судьбой, красотою бытия восхищались дабы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пусть Малышко писал поэзию, и был в начале своего поэтического пути, воспринимать это именно за поэзию — рука не поднимается. И не так важно, каким образом его потом начнут воспринимать. Даже вручат Сталинскую премию. Это скорее говорит о печальном распределении взявшихся за дело отбирать лучшее из бывшего доступным. Может сами переводили, о том судить нет необходимости. Творчество Андрея Малышко доступно к пониманию на языке оригинала, то есть на украинском. Это ради цели понять, насколько поэтично звучат строки, каков взятый поэтом размер и созвучие окончаний. Печаль и грусть съедают глаза читателя. Не помогает даже осознание практически первых шагов на пути поэтического самосовершенствования. Будь оное так, то более ничего путного не нашлось для Сталинской премии? Или уже одолела усталость от военных стихов?

Возьмём для внимания из сборника четырнадцать стихотворений. Например, поэтический некролог на смерть «Товарищу Серго» — был повод написать, к тому зудела рука поэта. Если вдуматься, складывать вирши можно на любое событие. Быть, так сказать, новостным рупором. Умер товарищ Серго — надо выразить о том сожаление. Да вот в Советском Союзе следовало писать осторожно. Случись кому попасть в опалу, пускай даже после смерти, то пожурят тех поэтов, кто смел сложить строки сожаления. Напиши Малышко о ком другом, не видать ему Сталинской премии. Впрочем, в 1938 году о такого рода премировании говорить не приходилось.

Или вот — «Учитель». Один из жизненных случаев. Писал Малышко старательно, выводя и плодя строчки. Результат выходил печальным. Вот обратился к образу матери с виршем «Мать». Сама страна у него является той, кто каждому во всём помогает, как хлеборобу, так и солдату. А вот — «Урожай». Знавал Малышко всяких, способных рассказывать истории. Вновь сплетал из строчек конструкцию, именованную поэзией. Попробовал бы лучше прозой сказать, раз так зудела рука складывать слова в предложения.

Туда пойду — красиво. Сюда пойду — красиво. Таково краткое содержание «Пейзажа». Гляну в реку — рыбы много. Посмотрю вокруг — девчат красивых много. Задумаюсь на краткий миг — утону в счастье. Ежели посмотреть в сторону границы, тогда это уже вирш «Нигде не меркнет наша слава». Каждому врагу — смерть, посмей пройти советский он рубеж. Продолжая, про ходит-бродит, это сказ о Корнее Николаевиче — вирш «Корнюша». Про старого и сурового лесника, на всех ругавшегося, целью имея сберечь лес от пожаров. Лих был старик. Столь же лихим был, кто панов гонял — о нём вирш именной «Афанасий Беда».

Далее Малышко к «Испанским балладам» переходил, принимаемых для рассмотрения за одно полотно. Тут «Баллада о Стоящем», «Долорес», «Баллада о сыне» и «Дума об астурийце». Как не сказать о битве испанского народа за право на лучшую жизнь? Рассказать о стойкости в предместьях Мадрида. И сказать про шахтёров, певших тогда знаменитую на весь мир песню про Трансвааль.

Есть у Малышко стихи «Пушкин» — об Александре Сергеевиче, а есть «Поэт» — памяти Коцюбинского. Образно вирши есть — «Родители», «Материнская», «Гроза прошла».

В чём читатель найдёт поэтическое совершенство? Может сумеет данное обнаружить. Но не пробуждает поэзия Андрея Малышко, поры написания сборника «Лирика», к одухотворению поэтическим слогом. Его и не найдёшь почти, сокрытым стал сборник для внимания, доступный опосредованно. Нужен ли он кому стал после написания? И будет ли нужен когда-нибудь после, затерянный в свидетельствах о некогда его существовании. Есть другое у поэта, о чём можно сказать громко и со вниманием.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, а в голове карикатуры. Спасение в ином искал поэт. Искал он в русском языке фигуры, аналогам в английском коих нет. Шекспир ему подмога, и его сонеты. Их Маршак на угодный лад переводил. Но не найдёт читатель в них ответы. Пусть важен труд, но тем Маршак и утомил. Что есть сонет? Разбей на части. Двенадцать выброси ты напрочь строк. Лишь две строки достойны жара страсти. Досадный в том читателю урок. Сто пятьдесят четыре сонета Маршак перевёл. За это ещё одну Сталинскую премию он обрёл.

Что по содержанию? Словно ничего. Видит читатель мирскую пастораль. Писал Шекспир их только для кого? Да иного рода должна быть печаль. Пусть писал во мудрости строчек. Так оное у Хайяма краше можешь найти. У иных поэтов, судьбою одиночек, сюжетов побогаче ассорти. Или вся причина в участии советского поэта? Говорят, Маршак старание прилагал. На первых порах, до раннего света, а после — без рифмы вовсе обходиться он стал. Потому глагольных с избытком созвучий — на четырнадцать строчек, из коих сонет столь тягучий.

Но как отбросить Маршака старание? Нам говорят, писал умело — вроде. Свежо, конечно, то предание, оправдывать поэта в переводе. Понятно каждому, поэзия певучей быть должна. Пусть рифме там нет места во строках. И всё же — не с подстрочника строка, в красиво просто сложенных словах. Уже в том прелесть, так нам говорят. Да нет в поэзии понятия для перевода. Ведь верно думая, о том твердят, что для своего лишь пишется она народа. Так можно ли украсить, перекраивая стих? Решений тут не может быть никак простых.

Что видит читатель в Шекспире? Словно Шекспир — истинно не поэт, а садовник. Не на торжества находится читатель пире, пред ним расцветает крыжовник. Цветами разными украшены слова. Их рост и увядание во строчках вновь. Писал Шекспир ведь явно их из озорства, под ними понимая жизнь саму, любовь. А если пожелал, то с радостью он пел. Всего с избытком дабы стало. Он старости саму в том прелесть зрел, когда детей кругом её хватало. И так на протяжении ста пятидесяти четырёх стихов. Им всем читатель внимать будет готов?

Шаг в сторону, назад и со смыслом движение. Вспоминается читателю Сумароков, его пастораль. Какое может быть выражаемым сомнение? Только в данном плане очень жаль. Шекспира славят, Сумароков забыт. В плане этом, сонеты — не предел творения. Ясно каждому, сути смысл от глаз всегда сокрыт, торжествуют иные от жизни впечатления. Да и надо ли искать, находить лучшего? Перевёл Маршак Шекспира, и ладно. Как бы сказал Хайям — перевёл ты лучшего? Славно сделал Маршак, и ладно. Только смысла на деле у Шекспира в зачатке. Не хватило ему, или переводчику, подлинной хватки.

Так в сонетах ли правда сокрыта бывает? Игра со словами и с формой подачи. Читатель теперь в этом уверен, он понимает, открыв хоть что-нибудь из Шекспира для счастья и, быть может, удачи. Сложит сам четырнадцать строк. После выведет суть им сказанных речей. Будет то ему по уму сделанным впрок. Похвалится он удалью своей. И может кто ещё возьмётся сонеты Шекспира перевести. Может не познал читатель русский оных суть. Сможет силы кто для перевода когда-нибудь найти, показав неверно взятый прежде путь. Такова форма сонета, таков и путь взявшегося за них поэта.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что Бажан видел, о том говорил. Английский берег был взгляду сразу не мил. Ощетинилась Британия, к себе не готовая со стороны принимать. Оттого и не могут с тысячу лет её обуздать. «Дуврские скалы» сперва увидел Бажан, испещрённые следами нанесённых фашистами ран. О том так писал про этот «неказистый известковый щит», его недаром «пред собой от века держит бритт». Да забыла Британия, что не в скалах сокрыта неприступность страны. За неё вступались другие, спасая от на её территории войны. «Британия! Ты помнишь ли о том?» — Бажан к прибрежным скалам обращался, узрев строптивых волн бега: «В другой стране решалась ваша доля, британские крутые берега».

Вблизи парламента «Биг Бен», всё осознавший. От распрей британских он стоял уставший. Ясно ему, Британия уже сорок девятый американский штат. Внутри Биг Бена бумаги всех веков о том вот так гласят, не допуская перемен, что они есть «архивы всебританской лжи, интриг, расправ, измен». Оттого Бажан нарисовал «Набросок портрета», не делая ни для кого в том секрета: грузное тело, в кресле утонувшее, блудливые глазки, с сигарой в руках жующее злые фразы, рассказывая лживые сказки. Слышны «клоунски-ораторские трюки», которыми то тело грозно обещает муки, «измены, дрязги, драки стольких стран, и тайный торг, и явственный обман».

А что солдаты — славной Британии сыны? Прошедшие горнило столь ужасной войны. Бажан «Солдатскую балладу» послушать предложил, как Томми Аткинс с войны на родину прибыл. Ему медаль, сказали: молодец! На руки сын к нему: отец! Жена ему: в долгах я, дома нет. А Томми ей: куда всё делось, если не секрет? Жена: всё отобрали за долги. А Томми ей: не может быть, ты мне не лги! И сколько бы потом порогов он не обивал, куда бы он ни шёл и где бы правду не искал, с семьёю под мостами Темзы ночевал, за поиск правды после вовсе за решётку он попал. Славны Британии порядки стали во веки, да так всегда и было — за расходный материал свои же человеки.

Шёл Бажан на завод, видел рабочих, их норов для него не нов: «Знакомы лица, руки, очертанья, но взгляд не наш. Он сдержан и суров». Сгорбленные кузнецы, всё им словно ни к чему, всё принадлежит хозяину, а они и «всё без исключенья принадлежит и служит здесь ему». Ехал Бажан «По шотландской дороге», в сторону нельзя ни шага, везде частная территория — от обочины и до самого оврага. Или встретил «Странствующего джентльмена», будто бы «вот я, киплинговский тип», к нему загар дальних морей к коже прилип. Откуда ты? Из каких приехал земель? Где «вытирал платком на гетрах кровь расстрелянных детей»? «Червь сокрытых червоточин из каких земель приполз»? Он же — джентльмен — отвечал, себя хваля. «Знаем, сударь. Враг-то — вы!». После вас остаётся лишь «разорённая земля».

«В одном из лондонских кварталов» Бажан побывал, «Сумерки в Гайд-парке» он так описал. Видел людей «без всякой надежды во взорах». Повсеместно «запах гнилья», «душная зыбкая мгла». Понять бы теперь, к чему судьба таких британцев вела? Везде для них, что сами понимают, видны знаки, раз «их лица, как будто печать имперских безрадостных дел, холодной имперской клоаки».

Славный момент есть один, «В Стратфорде на Эйвоне» когда Бажан проездом был. Шекспир в сердце каждого советского человека, его слог драматический всякому мил. На пьесу по «Гамлету» спешит русский и таджик, ребята-комбайнеры и всякий рабочий мужик. И немудрено думать, как чабаны из Сакартвело, забыв заботу, идут смотреть «Отелло».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэты… поэты… поэты… откройте свои вы секреты… Что вас манит? Как души раскрываете вы порывы? Какие вскрывать стремитесь нарывы? Или душа поёт, требует сказать слово? А что читатель вам, поэтам, тогда сделал злого? Как внимать вашим виршам… души порывам вашим? Теперь — со временем — классикой советской ставшим. Есть такое, к чему приковывается взгляд, у кого поэзия строга и выстраивается в общий ряд. Больше творцов, писавших именно в чувства порыве. И, ладно бы, ну пусть хоть бы на чуть малом надрыве. Нет, сухи слоги, не видно руки приложенной муз. Оттого стихи такие — тяжёлый ко вниманию груз. Но раз за классику советской страны говорим, откроем сборник стихов Тихонова, как будто читали его рядом с поэтом самим.

Был Николай в поездке, Грузию посетил. О поездке он стихами, вспоминая, говорил. Видел горы, реки, Тбилиси, равнины. Впитывал виды, вкушал ароматы, поднимал он с напитком кувшины. В результате — двадцать шесть стихотворений, полсотни страниц, где более о прошлом и настоящем, в малом количестве лиц.

Что там — во Грузии видел поэт? Видел утро и видел рассвет. Скалы видел, что-то ещё. Строгая рифма сперва, а потом — без неё. И далее, вовсе, вроде поэт. А смотрит читатель… где рифма? Уж более нет. Поэт — он: творец. Ему стих, что стих. Как говорится, строчки короткие, посередине они. Рифмы не надо, сойдёт если так: «скалы»… похоже на «малый», «ясна» — на «нам», «видел» — на «вытер», «он» — на «братью». И далее так — ещё двадцать пять стихов. Разглядел ведь кто-то в поэзии Тихонова образчик. Советская классика, значит, основа во крепости всяких основ.

Пройдёмся так — «Майское утро», «Руки сборщицы чая», «На Храмгэсе», «Сны Аспиндзы», «Домик в Гори», «Умирающий бамбук». Далее можно продолжать просто перечислять. Про Тбилиси отдельно стихи Николай выводил. «Радуга в Сагурамо» и прочая пастораль. Про горы раздел. О Кирове тут же: как восходил когда-то на Казбек. Есть и про Александру Джапаридзе на Ушбе стихотворение — первую женщину на опаснейшей из горных вершин. Интересны разве исторические выкладки, когда Тихонов их на поэтический лад сказывать тут же решил. Да проще найти самому о тех днях информацию.

Вот пишет Николай «Сны Аспиндзы». Уныло весьма. Не Пушкин, конечно, тут сыромятная поэзия. А ведь… раззудись поэта рука, сложена была бы элегия. Красота слога, чарующий мотив. Писал поэт, ни мёртв был в тот час он и ни жив. Как колокольчик звонкий, или колокол быть может громогласный, и эхом небо отзовётся. Глаза закроешь — прочитать казался рад. Откроешь — улыбнёшься солнцу. Но ничего! Совсем пустое! Порыв души поэта замеченным едва остался.

Ёмкое слово где? Слово где звучное? Удар по силе восприятия. В самое сердце, по самую глубину дабы вонзились пальцы в голову. Пробежали по волосам, пробуждая заряда свечение. Где это всё, Николай? Почему от таких стихов в мыслях к поэтам только сомнение?

Судьба такова. Других поэтов молчание. Слышен голос, близкого к позиции партии. Что же, пускай, в прошлом останется тьма. Для будущего у таких стихов остаться — не существует гарантии. Схлынет всё, пройдут годы, сокроет прошлое налёт старины. Забудут былое, и даже тех, кто жил во имя страны. Забудут, чьё сердца рвалось, чья душа пела. Об этом сказать можно уверенно и смело. А сборник этот, если и вспомнят, то среди прочих сынов почётных Союза.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Бывал Симонов в поездках у мнимых друзей, посещая разные страны, о том он делился с читателем думой своей, как друзьями назвав, возвели Советам капканы. Выходил Константин на встречу, речи говорил, видя, до третьего ряда к нему скепсис с отторжением, зато далее в зале, кто стоя и кто там находился сидя, слова его ловили с почтением. Есть враги, но есть и друзья, убеждался в том Константин, «Митинг в Канаде» был из радости, быв из вытья, будучи посреди благости окруживших руин. Выходил Константин, знакомился с бытом американской страны, ему обещана дорога в кварталы чёрные. Вроде мир в Америке, но общество там словно в состоянии войны, исповедует принципы расовой вражды вздорные. Человеку советскому то непонятно, он с почтением отнесётся к каждому человеку, ему всегда быть вместе с товарищем рядом приятно, он не проводит по цвету кожи черт — таких принципов для него нету.

Пригласили на беседу к «Тигру», хозяину трёх местных газет. Говорили Константину: настороже будь. Но как не сказать с добром сему гражданину: «Привет»? После беседы так ответил Константин, читатель не обессудь: «И сколькими б кошачьими кругами Беседа всех углов ни обошла, Мы молча встали с ним из-за стола Тем, кем и сели за него, — врагами». Уже после писал Симонов письмо товарищу в Нью-Йорк, с досадой американский быт вспоминая, никак не беря для себя быт американцев в толк, так в письме о том излагая: «Мой безымянный друг, ну как вы там? Как дышится под статуей Свободы? Кто там за вами ходит по пятам, Вас сторожит у выходов и входов?»

Вспомнил Константин и как плыл из Америки в Европу, ни с кем не умея наладить беседу, будто вырыл себе яму, подобную окопу, дабы противостоять европейцу-людоеду. Об этом он так писал в стихотворении о тех днях, рассказав в достойных того степенях: «Нет одиночества сильней, Чем ехать между дикарей». А после вспомнил прошлое, уже будто и не былое — всё на Западе типично злое: «Ты помнишь, как наш город бушевал, Как мы собрались в школе на рассвете, Когда их суд в Бостоне убивал — Антифашистов Сакко и Ванцетти». Вспомнил случай: «Около монастыря Кассино Подошли ко мне три блудных сына». Про трёх заблудших поляков, Польшу на Поланд променявших, оставив и одежду без польских знаков, теперь, с тоскою, родину даже в глазах Симонова искавших.

Писать Константин продолжал, каждый раз к тому побуждаемый. То над Берлином пролетал, виделся ему друг-немец, некогда в Третьем рейхе презираемый. То в Париже — стыд и срам, торжество нацизма поднимать начало голову, в парламент возвращался прежний гам. Как не сложить в стихах позор тому убожеству? Или как в Лондоне был Самед Вургун, сказав на собрании вескую речь, затронувший больнейшую из великодержавия английского струн, от звучания которой мир пылающий превращается в печь.

Не Америка и Европа таят к Союзу вражий урон нанести, есть такие в Азии даже. Побывал Симонов в японском краю. Там не менее, и вовсе более, гаже. Сложил в стихах Константин версию свою. Писал стихотворения «Нет!», «Зимний», «Военно-морская база в Майдзуре». О коммунисте, что пребывает долгие годы в японской тюрьме. Тяжело это видеть — ему — по советского человека натуре. Видеть, как цивилизация с колен поднимаясь, оставляет людей большинство без права — на дне.

Да, есть и будут друзья, но над ними есть и будут враги. Потому, ценя лучшее в человеке, самого человека сперва сбереги.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

И ладно вроде, годен у Исаковского стих, поэтически он мастер слагать. Из поэтов он из самых больших. Но так судишь, когда отдельно рассматривать творчество берёшь. Если же в составе сборника читать — мимо вовсе бриллиантов пройдёшь. Взять хотя бы «Катюшу», сколь стих славный. Даже кажется — в творчестве Исаковского он самый главный. А доведись читать его среди прочих стихов. Обратить на него внимание не будешь готов. Как же так? Дельно всё и красиво, льются поэта слова. Тут бы сказать — на других поэтому посмотрите сперва. Среди собратьев по перу, многих из них, обязательно отметишь — уж лучше Исаковского стих.

Важного нет — идейности сюжетной. Одно тянется за другим. Послушай прочих, после в речи ответной, покажи, что неясным прежде казалось — простым. Исаковский взял разбег с ранней поры, с того времени стихами обрастая. Писал об окружающем, до пасторальной милоты, к красоте стихами приближая. Ладно всё и чудесно — до определённого момента. После пресыщенность от опустевших по сути слов. Будто создал Исаковский форму из цемента, иных не беря больше основ. Так повествовал, и вот «Катюша» среди прочего затесалась. Как внимать? В том же стихотворение сталось ряду. Так бы пропало оно, потерялось. Не будь у людей оно по любви на слуху.

В годы войны удаль поэта не та. Он уже пограничника будни описал. Писал про лётчика и моряка. Потом старался, темы брал и поднимал. Писал об идущих из плена, и о чём-то ином. Азарт творчества затухал. Где найти радость в творившемся кругом том? Вот с окончанием войны Исаковский вновь напевным стал: «Снова замерло всё до рассвета», «только слышно — на улице где-то одинокая бродит гармонь». Верная в том для Исаковского стала примета, запылает стихотворный огонь. Вместе с тем, о Сталине сложит он песню, и песню о Родине сложит. Не как хотел бы, в типичном для соцреализма духе. Всё равно, после напишет, о чём он хочет и может. Впереди лишь свет, где нет места разрухе.

То другое. Однако. Важно всё. Никуда от этого не деться. Песню сложит про калину, что цветёт у ручья. Она полюбится народу, будет смотреться. Что не важно, авторства какого поэта, и чья. В том напевность стихов Исаковского, как к ним не относись. Они наполнены жизненностью, какую за ними отчего-то сложно заметить. Даже подумай, поэзии подобной лишись, иное пришлось бы из поэтических стараний встретить. Пусть таков Исаковский, был он народом любим. И может ещё загорится к его поэзии уважение. Станет поэтом больше одним, а не за самостоятельно ставшее стихотворение.

Слов нагорожено без толку. Сказано огорчающее и возвышающее поэта. Такова жизнь — драгоценное сложно узреть. Главное, сколько бы не слагалось, основное в сердце и с душою пропето. Чего не каждому дано хотя бы однажды написать суметь. Желаемого Исаковский всё же добиться сумел, он стал признанным поэтом, творившим на радость другим. Этим он славен, на свой лад он умел. За то он всеми любим и ценим. Прочее не так важно, лишь бы остались крохи, когда помнят хотя бы единственный мотив. Поют с полными радости глазами, предвкушая на вдохе, тот самый яблочно-грушевый слог Катюшин вкусив.

Что до прочего, всему своё время и место. Обо всём писал Исаковский так, отчего оно вплеталось органично, потому и поныне интересно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В огне и под сапогом немецким Украина. Проливал Первомайский слёзы по ней — слёзы сына. Было больно ему, он страдал, от мучений сгорал. Но стихами он горечь сильней в себе пробуждал. Мнилась ему «Земля», снопы он видел на полях, и видел он осенний ржавый шлях, и всё ему кругом за милое — то Украина: что чернозём, что глина, что поле дикое, и что калина, что труд людей, да хоть машина. Всё горестно и всё едино — народ постигла трудная година. Звереет немец в родной из родных Леониду земель. Прошло немало с начала бед тех недель. Видел поэт зверства немецкие, как вешали и сжигали Украины сынов, и потому он сказал — родиться отныне снова готов. Отметил «День рождения» для с немцем отныне и вовек мщению, в борьбе той не дозволяя быть примирению.

О том писал Леонид, побуждая других. Этим пропитан каждый им написанный стих. Где не мог довести тяжесть дней, объяснял из прошлого примером, и становилось ясней. Как в бою добывать теперь славу, любовь и почёт. Оттого поэт в бой с товарищами твёрдо идёт. Верит он, вернётся домой, на Полтавщину ему родную, под сапогом немецким познавшую горечь существования злую. Пройдёт, свободу краю своему дав, после вернувшись с полей сражений. В то верил Первомайский, не испытывая вовсе сомнений.

Душа рвалась за Украину, за Полтавщину, за родной край. Уверенно шёл вперёд, враг как его землю не уничтожай. У него рядом с сердцем хранится партийный билет, ценнее чего словно бы нет. Пусть погибнет, истерзанным останется тело, партбилет для него сберечь — первейшее дело. Как любит свой край, так ценит к партии принадлежность. А врага — врага ждёт потому неизбежность. Подобен поэт всем созданиям земным, защищает ему близкое когда. Протечёт, просочится, пробьётся и врага одолеет всё равно он тогда.

Пафос речей. Или боль человека. С какого всё это тянется века? И неважно, сколь речь человека проста, блещут иль не блещут его словеса. Есть рифма, а то и рифма проста. Прежде прочего — важной должна быть душа. От чистых помыслов, иначе никак, говорил Первомайский. В том отличительный знак. Можно подумать — прямолинейно и просто. Изложенным покажется процентов на девяносто. Ни азарта, ни дельной мысли, один лишь порыв. Так и время было — вспученный до боли нарыв. Да и о чём писать мог поэт, чья Родина под немецким сапогом? Когда враг разорил отчий кров, сжёг селения и твой дом. Да и молчал Леонид об отсутствии выбора, даже он пожелай, если нацисту было велено — евреев прежде прочих убивай. Нет выбора у поэта, да и родную ему любил Украину, поистине вступившую в очередную тяжёлую для неё снова годину.

Дорога к мщению — тот ржавый шлях. За огонь ответит немец на полях. За смешанный с грязью край родной, стало для Первомайского это отныне судьбой. Пройдут годы, свободен станется край. Чего ещё больше поэт тогда пожелай? Свободен дух, расцветай душа поэта. Но мало слов найдётся для ответа. Желающий воли народ, с тысячелетий под чьим-то влиянием, забывающий былое под чуждым старанием. Но когда приходит горе, поэты взывают об обретении счастливой доли. Плачут об утраченной под чужим сапогом воле. Потому, так складывается борьба, поэта Первомайского после им безразлична судьба. А кто, вдруг откроет сборник его военных стихов, пусть будет вспомнить былое готов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэзия Востока — как поэзия Востока, и жестока она, и не жестока. О вечном она, и не о вечном она, о дне насущном, и дне, идущем из древних лет. О мире она, и для мира она. И о злобе она, и о счастье она. О мечте, о к прекрасного стремлению. Как писали до, как пишут теперь, как писать будут после. Сядешь с книгой на ковёр, мудрого поэта возле. Изольёт он родник, осыплется рисом, и чай поднесёт, умастив то халвой, и солёных слёз смахнёт с лица печаль. А после… только после… придёт понимание — то есть и остаётся поэзией Востока, где радость горестно жестока, где боль душевная превозмогла страдание. Обо всём этом Гулям напомнил, о его терзавшем для прочих понимание.

Есть страна — среди путей. Идут туда караваны множество дней. Проходят страну, оставляя песок. Для жителей беда и тяжкий то рок. Как ветер степной, проносило народы. Носило и в самые древние годы. Ходили тут люди великих ролей. И каждый каждого к людям был злей. Всему этому предстояло пропасть, когда установилась над степью советская власть. Караваны ушли, железная дорога теперь. И жизнь наладилась, гостям распахнута дверь. «На путях Турксиба» Гулям стих от радости сложил, и путь теперь из Пекина до Рума стал ему мил. И до Москвы да до Киева славен стал путь. И до Сибири столь славен же путь. Ушли в былое батыр, что губил, и батыр-поработитель, теперь в степи славный Турксиба строитель.

Но счастье и горе — как брат с сестрою. Мир всегда идёт под руку с войною. Потому, сколь не рад жизни Гулям, он знает, Гитлер несёт людям смерть. И потому не рад жизни Гулям. «Я — еврей»: ответ немцам и прочим, до власти над народами в жажде охочим. «Я — человек, — говорит всем Гулям. — Представитель людской расы». И верит Гулям, вскоре исчезнут с Земли и расы, и классы. А Гитлер — вампир, чьи предки, когда скот погоняли, бычьим скальпом башку ведь венчали, ни соли и ни огня они даже не знали, когда евреи славились, и Тору когда они написали. Жар исходил от Гуляма. Не остывал жар, исходивший от Гуляма.

Не раз Гитлера в других стихах поминал, называя словами разными, отщепенцем его прозывал, и делами позорил безобразными. О себе говорил Гулям, что рос едва ли не сиротой, с пяти лет забывший про сон и покой. Для него — Москва подобна Полярной звезде, а фашиствующим шайтанам потому не обрести покой никогда и нигде. Уверен Гулям, взовьётся флаг советский над Рейхстагом. Уверен, под советским он окажется стягом. А до поры той пусть терзает немцев мороз, одна из опаснейших для противников России угроз. Обо всём таком сказывал Гулям, давая понять это и всем своим советским друзьям. Всё хорошо будет, «Адольф-янычар» уйдёт во мрак — к запустению. Оттого Гулям его прибавлял к ещё одному стихотворению.

После войны все будут достойны судьбы. Встанет страна, праздник везде. Потекут крымские вина за кровь на войне. Украинский хлеб золотой. И всё благо народов союза! Как дастархан своей широтой, каждому счастье. Сброшена во имя счастья тяжесть отягощавшего груза.

Так прочитан сборник Гуляма, что с Востока шёл к каждому из нас. Славны дни, и может настанет снова тот светлый час. Уверен был Гулям в счастье, оное познав. Хорошо жить, счастье в жизни познав.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее