Рубрика: Поэзия

С тысячу едва ли не минувших лет, о сюжетах тех же самых — в мотивах печальных, пел ещё одну историю Вургун — мобед, для Востока — пожалуй, сакральных. Пел Низами когда-то, Алишер Навои, легенда и сказка древних некогда земель, отражали чувства и думы тогда они свои. Верь теперь ты этому или не верь. Каждый вкладывал личное, будучи словно прав. На разный лад и с разных смотрели сторон. С учётом времени, в интересах держав. А что потомку? Дело в чём? Вот Вургун, Азербайджана поэт, увидел иное в хрестоматийном сюжете: любви между Ширин и Хосровом нет, Фархад у Ширин был на примете. И что скажешь? Остаётся молчать. Такова воля творца — видеть всё так. Да и надо ли иначе теперь былое понимать? Былое — на дне настоящем всегда за колпак.

Беда в другом — в политических реалиях дней. Не о любви следовало тогда говорить. Верен или не верен будешь девице своей, с пониманием иного предстояло ведь жить. Оттого над прошлым словно плотный туман, ведомо сугубо в аспектах политических понимание, нужен с Византией мир — женись на Марьям, а не нужен — к Ирану иди на заклание. Что до любви? Не до любви сильным мира сего. Иными живут представлениями. Живут во имя блага прежде всего, в борьбе постоянной с сомнениями. Но любовь! Любовь несёт надеждам крах. Вторгается и крушит врагов пуще. Так поступай ты потому на риск и страх, оказываясь в событиях гуще. Таков Хосров, чья воля не удел Вургуна: Ширин любить должна другого. Что до красы, хоть будь и юна, не предпочтёт она Хосрова.

Клонил Вургун, смотря иначе. В который раз в строках Шекспир. Так может потому не стало в жизни у Ширин удачи? Тянулись руки плод запретный взять — инжир. Фархада горек путь, он примет смерть. Ширин влюблённая пронзит себя кинжалом. В поэзии крепка пребудет эта твердь — великое сокрыто стало в малом. Таков конец. А что же между? В том следует простить читавшего. К поэзии о вновь одном и том же — невежду. И от таких сюжетов потому уставшего. Разбавит Вургун, рассказав о древнем мире, до арабов как жили, к чему стремился люд, сочинив поэзию, сыграв на стихотворной лире. Кому надо — те и это поймут.

Но как поступил Вургун? Любовь он разбил. Хосрова Ширин всё же любила. Был полководец ей чрезмерно любезен и мил, в думах о нём она дни свои проводила. Фархад любил Ширин, безответно казалось. Развивая мысль, Вургун сильнее любовь Ширин разбивал. А после показал, что от любви той осталось, почему пыл любви столь быстро угасал. С иной Хосров, неважен аспект нужды в том государства. Любить другого предпочла Ширин. Пав по итогу от невольного коварства. Быть может стало то одной из тут надуманных причин.

Ещё один сюжет. Пускай! Не раз напишут о событиях тех дней. Ты хочешь или нет… читай иль не читай. Делись ответно мыслью ты своей. Любой народ хранит предание о том, как юноша любил, любила как его юница, как повстречаться думали тайком и с жизнью думали проститься. Всё прочее — театр! И драма на подмостках. Каких бы не достигли полюбившие друг друга лет. О стариках истории есть и о подростках. И часто гаснет между ними свет. Иначе не могли они прожить. Перевязав стихами пьесу о былом, Вургун сказал, как думал изложить. Такое мы не раз ещё увидим и прочтём.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Вставай, страна огромная» — знакомые многим слова. «Сердце, тебе не хочется покоя» — кто не знает этих слов? «Нам песня строить и жить помогает» — носит поныне молва. А кто назвать автора спустя полвека-век окажется готов? Василий Лебедев-Кумач — поэт из песенного стана, человек великой и горькой судьбы. Его радость некогда, ныне как рана. Да не будем излишне грубы. Можно сказать про рифму, верлибр, размер… что угодно. Найти огрехи. Это легко! Важно другое — написано годно. Хватит, пожалуй, того.

Писал поэт изрядно, многих возвышал он: водовозов, лыжников и трактористов. Тех профессий выбрано им подлинно с легион. Мог писать даже незамысловато про туристов. Поэзия о них, удел особого интереса. Не вспомнит ценитель ни одной из написанных поэтом строчек. Они пусты, нет в них и малого веса. Они были к лучшему шагом — в мелкий шажочек. Да ценили Василия за песни в кино, в титрах было указано «Кумач». Под этим псевдонимом писать он начал давно. Может и тогда не ведали, что за рифмач. Но слова, как грому подобны, пела страна: «Легко на сердце от песни весёлой». Для человека приятно удобны, хоть за станком он слушал, хоть внимал вместе со школой. Так Кумач в поэзию ещё громче входил: «Кто с песней по жизни шагает, тот нигде и никогда не пропадёт». Отныне всякий это каждому говорил. А Кумач слова новые ещё не раз после найдёт.

«Как много девушек хороших», и там же — «Как хорошо на свете жить»: из слов настолько же приятных и пригожих, не всякий может песню сочинить. Да о стране, её живописуя, Кумач подумал и изрек, пленительно её рисуя: «Много в ней полей лесов и рек». Сказал — другой такой страны не знает, где человек так вольно дышит, где молодой уверенно ступает, и старика всегда везде любой услышит. Такого поэта дала миру земля, русский дух выше звёзд возвышая: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля» — снова говорил Кумач, в песенном ритме слагая.

За всё это, и может за что-то другое, стихи Кумача выше всего оценив, решение было простое. Наградить премией Сталина — за стихотворные тексты общеизвестных песен. Этим поэтом взято важное, на плечи им взвалено, он радостью к жизни всем интересен. Проще есть, писал на подлинную благость, как «Жил отважный капитан», реализуя свой напор и радость, что «объездил много стран», чья смелость покоряет моря, но порою он становится забывчив, потому как «улыбка — флаг корабля». Оттого каждый капитан поныне улыбчив.

Есть другая песня, чуть позже написанная — в день тяжёлый для страны, звал Кумач биться «С проклятою ордой!». Вскоре ставшей символом трудной борьбы: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Об этом нельзя не сказать, и забывать о том в той же мере не следует, как бы не хотелось и не желалось считать, но не всякий народ дух этот наследует.

Кумач показал, сколь сильна и беззаветна сила людей, пропитанных горечью, счастьем и верою, гордых той самой волей долгой своей, готовых отвесить обидчикам полною мерою. И кто бы как не судил о былом, о поступках не судил самого поэта, в мире не живёт человек настолько простом, и не бывает одного на всё ответа. Важно другое — здесь и сейчас — ковать счастье не отходя от огня. Ценят пусть разное, пока свет горит в глазах, не погас: важна радость каждого дня!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэт Джамбул о чём писал? Помнит ли о том потомок? О чём поэт Джабаев думал, чем дышал? Чей глас как будто небывало громок. Да не писал Джамбул, слагал он песни. Акын казахских был степей. Кому же они были интересны? Каких прославил он людей? Пел жизнь свою, минуло время, ушло в былое как песок, не тяготило его бремя, и слог не был его высок. Шли годы, он давно старик, о чём он пел — то позабыто. Так жить акын привык. Его былое потому сокрыто. Есть строчки малые, они хранимы, без связки сущей, они есть. Для понимания поэта применимы, их полагается учесть. Но тот Джамбул, кой славен стал, родился в год тридцать шестой, когда слагать без устали он стал, расставшись с горькою слезой. Запел акын про счастье республик советских, оды слагал о Сталине разно. Пел в выражениях крайне простецких, обильно и каждый раз однообразно.

Был Казахстан окутан туманом, и вот пришла советская власть. Всяк был над ними словно ханом, всем им пришлось навеки пасть. Пел Джамбул, об этом прознав, в разговоры со всеми вступая. Пел везде, струну верную взяв, ещё раз Сталина вспоминая. Видел Ленина мавзолей, самого Ленина узрел, проникся мыслью снова своей, сколь был Ленин важен и смел. Он словно не умер, живой, лежит спокойный и мудрый на вид, покоится пусть с миром родной, не зря им каждый миг стался прожит. В Сталине ленинский огонь продолжает гореть! Всякий тянулся посетить Джамбула. Может свою ему песню даже пропеть, став гостем юрты его и аула. Тычина гостил, гостил и Калинин, дружен народ советских земель. С ними Джабаев-акын, конечно, единен: одна на всех в Союзе стала цель.

Пел Джамбул обо всём. Пел про метро, как Каганович сам лопатой копал. О смерти Горького пел, сколь великим был сей человек. Псами Троцкого, Зиновьева и Каменева Джабаев назвал, желавших укоротить им так любимого Сталина век. Солнце земли — Сталин для Джамбула-акына. Под знаменем Сталина счастлив народ. Вспомнил и про другого земли русской сына. О Пушкине Джабаев слов хороших найдёт. До всего он тянулся — радио и газеты. Испанским братьям в добрый путь их дела. Всюду помогут, всех прославят Советы. А песня акына всё дальше вела. Чапая подвиг, батыра сего, возвысила песня Джамбула. И ещё много о чём и много чего — слышали гости аула. В годы войны Джабаев петь продолжал, сзывая идти скорее на войну, он и сына вперёд всех отправлял, коль судьба страны на кону.

И за все старания, приложить которые Джабаев сумел, удостоен хвалы, почитания, о чём бы он снова не пел. Помнить будут его, пока песок в былое не уйдёт. Позабудут тогда очень скоро. Переменятся люди, словно новый народ, Джабаева поэзия им станет вроде позора. Такова жизнь, как не живи, и не жил бы лучше никак. Оставь в стороне думы свои, из мрака всё равно идёшь во мрак. Избавлена страна от ига прошлых дней, стремилась постичь счастье новых лет, да нет до того дела у столь же новых людей, у них на всё другой ответ. Пройдут годы, может вспомнят Джамбула, иным посмотрят на жизнь его взглядом. Пока же упрёки — жизнь сама упрекнула. Раз Сталина нет, то зачем им Джамбул, своё имя ставивший рядом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Порыв един, пора тридцатых, а в жизни всё налажено весьма, прошёл тот миг стихов зубатых, и речь всегда теперь пряма. Сбылась мечта, едины люди, счастливо зажил весь народ: довольны, сытые, обуты. Их идеал вперёд ведёт. Но каждый тем отличен от другого, хранит поныне свой язык. То разве плохо? Что такого? Спасибо тем, кто большевик. Тычина рад, лилась строка, семьи единой описал он чувство, считал теперь того за земляка, с кем разделял своё искусство. В стране советской ценен стал поэт, откуда бы он не был родом. Ему пошлёт Тычина ласковый привет, а после породнится с тем народом.

В степях казахских Павел был, кумыс он пил, ловил он ветер, пред ним Джамбул — его хвалил, с утра начав — по самый вечер. И говорил Тычина, то смакуя, о славе партии в горах и над полями, Джамбула искренне обрадовал, волнуя, готовый говорить всегда стихами. Ему Джамбул, как есть Джамбул, любил он как пропеть протяжно, ответно песню растянул, насколько послужить на благо людям важно. В том суть поэта, его жизнь и право, на благо партии встречать рассвет, о деле нужном без боязни величаво — об этом пусть поёт поэт.

Но ведь поэт — до той поры творец, пока он нечто созидает. Писать он должен как храбрец, и сам он это знает. Про торжество пролетариата! Про стяжание побед! И снова — от рассвета до заката — вперёд на много новых лет. А если кто за рубежом, кого опала до земли согнула, кто бит был вражеским мечом, кого судьба во мрак тянула, тех поддержать желал Тычина. Там славен путь борца Барбюса. Неважно, какова причина. Страдалец он под игом западного гнуса. О чём бы Павел не брался излагать во строках, кто бы не находился под его прицелом, всякого должен одолевать страх, если он не славил дела партии первым делом.

Чем Тычина мог читателя удивить? Вставками на грузинском языке. Красиво он умел нужное слово применить. Очень просто. Налегке. Что читателю с того? Вовсе ничего. Подивиться самобытности речи. Хватит сказать, сколь смотрел высоко, сколь плодотворны были его встречи. С Джамбулом говорил, пел казахские песни, и в Грузии находил с кем говорить. Знания языков были ему полезны, умел талант Тычина применить.

Порою уходил он мыслями назад, к ушедшему вернувшись, в прошлое-былое. О Коцюбинском вспоминать был рад, то время помянуть седое. Чему учился, что тогда постигал, «субботы» как доводилось проводить. В строках о той поре и Горький снова оживал. Сплетал Тычина в память дней тех нить. Писал обо всём, ибо счастлив в советской стране. Есть весомый к тому повод. Человек в Союзе ценен вдвойне. Это разве ли не довод?

Да мало стихов, если сборник единственный брать. Наберётся их разве с малый десяток. Кто захочет — другие может читать. А для премии Сталинской — пусть будет краток. О братстве народов наберётся от силы пять, прочие — о прошлом и про Крым, всё равно предстоит изложенное однозначно понять. Да всякому ясно, о чём говорим.

Беда в ином, к чему разговор словно и не подводи. Разве о том, куда не посмотри, о чём не задумайся, к чему не склонись, жизнь проживи ярко и на пользу другим. О тебе потомки скажут — жил он неправильно, его сторонись, к словам его оставайся глухим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Несмотря на вхождение в творчество в качестве поэта, на значительном отрезке литературного пути Тургенев отказывался так считать. Если и писал поэзию, то в редкие моменты, находясь в соответствующем расположении духа. В относительно позднем его творчестве читатель практически не найдёт самобытных и интересных поэтических работ. Чаще Тургенев предпочитал переводить. Так с 1868 по 1874 переводил романсы для Полины Виардо. Из Мёрике он перевёл стихотворения «На заре», «Разгадка», «Разлука», «Садовник», «Былое счастье», из Гёте — «Перед судом», из Тюркети — «Ночь и день», из Поля — «Загубленная жизнь», «Ожидание», из Гейне — «Стоит погода злая». Написал и стихотворение от себя — «Синица». Отдельно переводил из Вольтера — «Признаться надо нам», из Уитмена — «Бейте, бейте, барабаны».

По мнению современников, Тургенев написал множество эпиграмм. Но точно установлены эпиграммы только на Боткина, Дружинина, Кетчера, Кудрявцева и Никитенко. Предположительно на Фета и Шпеера. Есть стихотворения под тем же сомнением в авторстве Тургенева: «Восторг души, или Чувства души в высокоторжественный день праздника», «Кнут», «Прелестная Мария» и «Все эти похвалы».

Писал Тургенев сатирические стихотворения и пародии. В письмах сохранился стих «Когда монарх наш незабвенный» с отчасти строгой рифмовкой и использованием элементов разговора, был использован слоговой размер 9-8-9-8. Приписывается Тургеневу «Шестилетний обличитель», подписанный именем Платона Недобобова, что рассказывал о своём сыне — Иеремии. Речь велась о ребёнке, всё подвергающем сомнению. Тургенев скорее обличал действительность, обнажая проблему взяток и чиновников. В 1881 году был написан стих «Жил-был некакий мальчишка» — про мнившего себя всезнайкой. И стих «Отсутствующими очами» — глаза уже не видят без очков, руки не ведают своих дел, но даже в отсутствии ума он продолжит рассуждать.

Отдельного внимания заслуживает стихотворение «Крокет в Виндзоре», написанное в 1876 году. Тургенев сложил его спонтанно, начитавшись газет о происходившем в бывших владениях Османской империи. Ситуация вокруг Сербии и Болгарии складывалась драматическим образом. Особенно много разговоров было о Болгарии, не получившей под свой контроль все положенные земли, что было связано с недопустимостью создания крупного государства в том регионе. Основной интерес исходил от Австро-Венгрии и Англии, но Тургенев коснулся политики именно Туманного Альбиона. Потому повёл рассказ об английской королеве, играющей в крокет человеческими головами безвинно убиенных. Крови на той королеве столько, отчего ей никогда не отмыться. Для облегчения изложения использовались рифмованные глаголы. О чрезмерно негативной реакции данных не сохранилось. Стихотворение переводилось на европейские языки, чаще в прозаическом исполнении.

В большей массе разбираться с наполнением стихотворений Тургенева не требуется. Иван действительно не горел поэтическими идеями. Они стали частью его времени, вероятно не представлявшие интереса и для современников. Столь же малоинтересны переводы, требовавшиеся Тургеневу для удовлетворения личных сиюминутных целей. В редкие моменты он создавал интересное стихотворение, всё равно не придавая ему значения. Такое отношение следует считать за оправданное. Всё-таки Тургенев стремился выражать мысль прозаическим образом, вкладывая смыслы в наполнение задуманных им романов о происходивших с Россией процессах.

Нет надобности говорить, какое значение его творчество могло иметь для литературы, предпочти Тургенев продолжить оставаться поэтом, как он изначально и представлял своё будущее в качестве писателя. Так уж сложилось — никто не помнит Тургенева в качестве поэта. Ярких образов он действительно не создал. Потому нет смысла поднимать его поэтические изыскания. Достаточно упомянуть редкий интерес к сочинению рифмованных строчек. Тем более, Тургенев открыл для себя другой вид поэзии — стихотворения в прозе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же поэт? Ты — поэт? Иль не поэт? Или иное должно быть о тебе мнение? Или поэт — не тот бывает поэт, чьё прекрасно творение? Берётся читатель… А видит он что? Подобие поэзии… И всё! Сколько лавров сыскано, как мила советская была власть, но ведь ясно — по важной теме написано, про кулацкую пасть. Про жадных людей написано, коммунистов презиравших. И про детей, за советскую власть от руки отцовой павших. Есть яркий пример — Павлик Морозов, сильный волей юнец. Всякий знает, что сделал отец. Горька участь молодого героя, о которой и взялся Щипачёв рассказать. Но поверь, читатель, о подвиге проще в прозе было узнать.

Что же сделал Морозов? Отца он предал. Вернее, отец людей предавал. Воспротивился Павлик, не по-советски вёл себя родитель, народного достояния явный губитель. Да противился ли? Может по неразумию так говорил. Только итог повествования ясен — Павлик долго не жил. Прочитает читатель, не поймёт изложенный слог. Перечитает, понять уже что-то лучше он смог. Разве только убийство краше описано, остальное — нет. Сказывать там не было о чём — гласит словно ответ. Не так велика поэма, чтения на пятнадцать минут. Причём же тогда Сталинская премия тут? А пусть читатель первоначальную версию найдёт. Надо полагать — иная поэма его немного там ждёт. Славил там автор Сталина, и славил не раз. Там воля Сталина — народу наказ. Боролся за счастье советский народ, светлое будущее каждого ждёт. О том, надо полагать, Щипачёв писал. Теперь же — за иное будто бы примечаем он стал.

Как же так? Почему? Вернувшись к сюжету, вопросит читатель. Отчего отец Павлика страны был предатель? Так сложилось, жизнь никогда не бывала проста. А почему в нём не замечаешь отца? Видимо, дорос сын до срока, когда важнее наука с урока. Стал сын чужим, из семьи будто другой. И потому отцу смел говорить: стой! Что же отец? Принял сына за гадину. Стал грозиться — накинут галстук пионерский на перекладину, повесят сына. Сам повесить станется рад, раз сын родимый — ирод и гад. Так грозился отец, и Щипачёв в кратких строках о том сообщал. Павлик же — угроз подобных не воспринимал.

Юн был герой, если поступал по-геройски. Согласно поэмы поймёшь разве лишь спор. С другими он мог общаться по-свойски. И вот исполнен приговор! Не ожидал читатель. Как же так? Жил юнец, спорил с отцом. Ходил в лес по разной нужде. Пусть ходить мог он даже с ружьём. И вот убит! Предательски убит. Дело громкое. Павлик не забыт. Не стал Щипачёв тему далее развивать, не хотел Степан от и до излагать. Умер, убитый происками отца. И довольно о том! Смертью героя старый уклад отправлялся на слом.

Что же читатель? Думал ли что? Поэма! Поднималась ушедшая будто проблема. Смысл и суть? Для чего вспоминать? Может всё вернулось опять? Колхозы в совхозы, кулаков развелось! Война закончена. Что опять началось? Как не вспомнить события давних лет? Был пионер-герой, каких может и нет. Не сильно Щипачёв утомился, поэму сложив. Разве после кто с тем не сжился, Сталина искоренив. Осиротела поэма. Ну да и что с того? Верно замечает читатель: а ничего! Да забыта поэма, помнят как Павлик некогда поступил. Прочее же — стало неважным. Ясно разве только — слишком мало Павлик пожил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Второй раздел сборника, относимый к «Балладам казарм», начинается со стихотворения «Я в Армии снова» («Back to the Army Again»). Благодаря историческим источникам читатель может установить, как под конец XIX века службу в британской армии сократили с тридцати до шести лет. Теперь человек мог отслужить за жизнь хоть пять раз. А так как традиция ещё не устоялась, по умолчанию обучение каждый раз нужно было проходить заново. Из этого следовало наполнение стихотворения, когда все как будто бы удивляются знаниям новобранца, столь хорошо ознакомленного с армейскими порядками. Но если вчитываться в стихотворение глубже, видишь чрезмерный авторский сарказм в духе английского юмора. Требовалось ли написанное в таком стиле давать за начальное? Вспоминая первый сборник, Киплинг любил описывать армейскую мораль в особом роде со всеми её низменностями и возвышенностями.

Стихотворение «Марш «Хищных птиц» («Birds of Prey» March») — о транспортных судах, что подобно хищным птицам везут солдат на войну в чужие земли. Стихотворение «Солдат и матрос заодно» («Soldier an’ Sailor Too») Редьярд посвятил королевскому полку морской пехоты. А стихотворение «Сапёры» («Sappers») — гимн инженерным войскам, в котором всё уходило вглубь веков, вплоть до строительства Вавилонской башни. Ни одно из них не писалось с серьёзным выражением лица.

Разудалая бравада продолжилась стихотворением о поражении в одной из битв в одной из войн против Афганистана — «Тот день» («That Day»). Это тогда стало принято обращать неудачи в триумф. Понеся значительные потери вследствие стратегических просчётов, выжившие участники получили множественные награды. Но в стихотворении «Под Минденом кто бился» («The Men that fought at Minden») — отражение победы союза Британской империи и Пруссии против Франции и Саксонии.

За малой радостью Киплинг снова находит печальные эпизоды. Упадок, и только упадок, в стихотворении «Холерный лагерь» («Cholera Camp»). Где же величие славных дел? Тот самый киплинговский джингоизм? Ничем этим словно и не пахнет. А может Редьярд поступал правильно, стремясь донести трудности армейской, и не только, жизни во всех её возможных аспектах. Как, например, стихотворение «Дамы» («The Ladies»), где вёлся рассказ от лица чиновника, рассказывавшего, насколько распространилось британское влияние, что в любом месте он найдёт даму. Или в стихотворении «Билл Хокинс» («Bill ‘Awkins») — об отце и дочери, отбывших в поездку. Повествовательный стиль оставался прежним, грубо говоря — доча с ним укатила, дать бы ему в рыло.

По не совсем понятной причине в часть «Баллад казарм» вошло стихотворение «Мать-Ложа» («The Mother-Lodge») — о масонах, к которым некогда Киплинг причислял и себя.

С большой теплотой написано стихотворение «Проводите меня домой» («Follow Me ‘Ome») — о погибших. После сумбурное изложение — «Свадьба сержанта» («The Sergeant’s Weddin'»). Столь же сумбурное — «Куртка» («The Jacket»). Читателю думается, лучше о подобном повествовать в рассказах. Остаётся ссылаться на душу творца, требующую самовыражения. Больше смысла в стихотворении «Язычник» («The ‘Eathen»), где поднималась тема вступления в британскую армию выходцев из коренного населения колоний, порою достигавших высоких должностей.

Остаётся кратко сказать о стихотворениях «Часовой играет в жмурки» («The Shut-Eye Sentry»), «О Мери, бедняжка!» («Mary, Pity Women!»), «И восхищаться» («For to Admire»). Восхищайтесь теми, кто ушёл служить.

Изредка в сборник включают стихотворение, в первоначальном варианте отсутствующее. Это «Бобс» («Bobs») — дурашливая песенка с панибратским отношением к главному лицу британских вооружённых сил в Индии — к Фредерику Робертсу. Насколько ему самому было приятно, когда в стихотворении Киплинга он находил себя в качестве «коротыша» и «малютки»? Несмотря на публикацию в 1893 году, Робертс к 1901 году станет главнокомандующим британской армии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Стихи о трёх охотниках на тюленей» («The Rhyme of the Three Sealers») — как ловили живность у берегов русских Командорских островов. «Брошенная» («The Derelict») — про ветхое судно, брошенное на милость моря. «Ответ» («The Answer») — о сломанной ветром розе, вопросившей у Бога, почему это произошло. А вот «Песнь банджо» («The Song of the Banjo») — и есть стенания банджо. «Лайнер — дама светская» («The Liner She’s a Lady») — вовсе походит на мотив популярной песни в её самом негативном эстрадном смысле.

«Условие Мульголланда» («Mulholland’s Contract») — очередное вспоминание о Боге. Случилось быть разрушенным на нижней палубе загону для скота. Чтобы найти на животных управу, рассказчик заключил с Богом устный договор, будто если справится, после всегда будет возносить ему хвалу.

Есть у Киплинга стихотворение «Якорная песня» («Anchor Song») — перечень мероприятий, должных быть выполненными перед отплытием. В стихотворении «Затерянный легион» («The Lost Legion») — о благородных пиратах, под которыми понимались каперы, они как бы не находились на службе, при этом всё-таки наделённые полномочиями грабить от лица государства. Стихотворение «Хозяйка морей» («The Sea-Wife») — аллегорическое произведение о Хозяйке, живущей за счёт морских бродяг, в котором одним видится сама Англия, другие воспринимают одним из образов человеческой жизни.

Не в морскую тему стихотворение «Гимн перед битвой» («Hymn Before Action») — о противодействии политике Британской империи на юге Африки во время англо-бурской войны, чуть не приведшей к вооружённому конфликту между Германией и Англией в их европейских владениях. Говорил Киплинг о задрожавшей от гнева земле, когда на пути англичан встали мечи других государств.

В стихотворении «Цветы» («The Flowers») — звучало настойчивое предложение купить букет, поскольку он состоит из английских цветов.

Читатель не устал внимать содержанию сборника? Знакомясь с самими стихами, а не с попыткой критического осмысления. Тогда ему предстоит познакомиться ещё и с «Последней песней честного Томаса» («The Last Rhyme of True Thomas»). Впору задаться вопросом, почему приятно читать поэзию Роберта Саути, Вальтера Скотта, Джорджа Байрона, Людвига Уланда, Иоганна Гёте и Фридриха Шиллера, а с поэзией Киплинга такой же легкости не наблюдается? Может поэзия — не та ветвь таланта Редьярда? Или он ещё не набрался нужной части опыта? А может и вовсе перезрел? Рассказать про шотландского поэта Томаса Лермонта у него совсем не получилось.

Из общей канвы выбивается стихотворение «В неолитическом веке» («In the Neolithic Age»), потому как было написано в 1892 году. Ему вторил сюжет «Сказания об Анге» («The Story of Ung») — о живущих на севере людях, владевших искусством резьбы по кости мамонта. Дополняет стихотворение «Трёхпалубник» («The Three-Decker») — о путешествии на волшебном корабле к Блаженным островам.

Про американский дух — в стихотворении «Американец» («An American»). «Мэри Глостер» («The Mary Gloster») — о судне, названном в честь женщины, которая на нём умерла. И стихотворение «Секстина великого бродяги» («Sestina of the Tramp-Royal») — как попытка написать особым стихотворным стилем.

На этом завершался первый раздел, названный Киплингом «Семь морей». Дело читателя, стоит ли всему из этого уделять пристальное внимание. Почему-то кажется, сами англичане имеют смутное представление едва ли не обо всех примерах, нашедших место в данном сборнике. Зато далее предстояло отойти от морской темы, пополнив коллекцию представлений о творившихся в британской армии порядках. Добавит ли Киплинг хотя бы слово того же великолепного пафоса, каким он наградил «морских бродяг»? Читатель ведь отметил, насколько много среди моряков благородства, хотя они явно имели тот же самый характер, каковой присущ проходящим службу на суше.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В год 1896 Киплинг публикует новый цикл стихотворений, едва ли не полностью пропитанный духом борьбы. Теперь основное внимание он уделял морю. Манера повествования не претерпела изменений. Поэтому нет смысла разбираться с датировкой, как и глубже вникать в работу с формой. Нужно только оставить для памяти, о чём повествовалось в представленных вниманию стихотворениях.

Киплинг разделил сборник на два раздела: «Семь морей» и «Баллады казарм».

Первый раздел начинался с «Посвящения» («Dedication») городу Бомбею, Редьярд отдавал ему дань уважения. Следом шёл цикл из семи стихотворений, заглавным из которых была «Песнь англичан» («A Song of the English»), затем «Английские маяки» («The Coastwise Lights»), «Песнь мертвецов» («The Song of the Dead»), «Подводный телеграф» («The Deep-Sea Cables»), «Песнь сыновей» («The Song of the Sons»), «Песни городов» («The Song of the Cities») и «Ответ Англии» («England’s Answer»). Как к ним относиться? Прежних стараний Киплинг не вкладывал. Всё показывалось простым и незамысловатым. Вот есть маяк, с него взирают на проплывающие мимо английские корабли, и всем им шлётся дружеский привет. Или про множество тел английских моряков во всех морях и океанах. Или о протянутом по дну телеграфе, передающим голоса. Или о сыновьях английской земли, за которых берёт гордость. Или про самые разные города: индийские, канадские, австралийские, новозеландские, африканские. Или читатель отметит подобие английского квасного патриотизма, так называемого джингоизма.

Есть в сборнике две матросские песни: «Первая песнь» («The First Chantey») и «Последняя песнь» («The Last Chantey»). Как взял матрос в жёны женщину, отправившись с нею покорять моря, после ступая поверх поверженных, не жалея ни мужей, ни жён, ни детей. И как случился Судный день, мир оказался уничтожен, стал Бог создавать новый, но без морей. Разве такое возможно допустить? Совсем нет. Неважно, что мир был уже уничтожен, возмущаться по поводу создания никто не мог. Разве это мешает пойти против логики, создав песенный мотив о необходимости существования морей?

В обильном на слова стихотворении «Купцы» («The Merchantmen») читатель увидит песенные стенания пьяных морских бродяг. Кем были прежние купцы на кораблях? Кажется, мирными торговцами, претерпевавшими горести судьбы от разорения пиратами и стихийных бедствий. Но на деле сами купцы могли быть теми самыми пиратами, способными грабить других купцов, в том числе и поселения, где вместо обмена товаров происходило безвозмездное изъятие.

Странным воспринимается стихотворение «Гимн Макэндрю» («M’Andrews’ Hymn») — про механика, нёсшего вахту, периодически посматривающего на машинное отделение, при этом разговаривая то с самим собой в виде самого себя, Бога или непосредственно с сердцем корабля. Столь же странным является стихотворение «Чудеса» («The Miracles»).

Стихотворением «За уроженцев колоний» («The Native-Born») Киплинг раз за разом поднимал тост за людей, никогда не видевших английского неба, но считающих Англию своим домом. И о чём бы Редьярд не начинал речь, неизменно подводил читателя к осознанию величия Британской империи. А ведь она действительно было столь велика, отчего существовало мнение, будто над владениями английского монарха никогда не заходит солнце.

Стихотворение «Властитель» («The King») намекает читателю не о правителях Британской империи, а о самой высшей сущности, то есть о Боге. Или нет? Может всем заправлял дух романтики? Уже нет прежнего азарта морских путешествий, нет желания совершать новые географические открытия. Наступает пора прощаться с романтикой, если её и называя как-то, то только лишь «доброй старой традицией». Тут же можно упомянуть стихотворение «К истинной романтике» («To the True Romance»).

Автор: Константин Трунин

» Читать далее