Tag Archives: литература древнего рима

Диоген Лаэртский “История философии. Книга III. Платон” (III век)

Диоген Лаэртский О жизни учениях и изречениях знаменитых философов

Названный Аристоклом, получивший прозвище Платон, являвший учеником Сократа, вошёл в историю как мыслитель, чьи труды доступны потомкам едва ли не полностью. Диоген рассказал о нём отдельно ото всех, сообщив ряд известных ему фактов, в том числе на которые и приходится ныне опираться. Платону на роду было написано стать философом – он являлся потомком Солона. Расцвет его мысли пришёлся на годы скитаний. О нём и по сей день судят по написанным им диалогам, свидетелем которых возможно он являлся.

Италия, Сицилия, школа пифагорейцев – важная особенность в понимании мировоззрения Платона. Там, за пределами Афин, ему грозила гибель, ибо афинян казнили уже за то, что они афиняне. Сама ценность его учения в распространении идей, ибо он первый, кто определил мир наполненным именно идеями, порождёнными всем и порождающими всё. О таком человеке следовало говорить, и о нём считал нужным упомянуть в своих трудах каждый философ тех дней, античности и последующих веков.

Диоген умеет создавать классификации. Не обходит он вниманием и диалоги Платона, первоначально разделяя на две группы: наставительные и исследовательские. Не ограничиваясь поверхностным разбором, Диоген углубился и расширил классификацию, сопровождая собственными измышлениями и теориями. Убедительно выглядеть у него всё равно не получается, поскольку каждый исследователь наследия Платона определит личное о нём суждение, не пользуясь трудами Диогена.

Отдельного упоминания достойно желание понять платоновское учение о душе. Есть ли в нём отсылки к представлениям пифагорейцев? Разбираться с этим нужно сведущим в философии людям, готовым серьёзно воспринимать размышления о том, что человек понять не в состоянии. Хотя и догадывались древние мыслители о правдивом понимании мира, находя тому различные подтверждения, рассуждали они и о материях, поныне считающихся сомнительными, потому и нельзя с уверенностью подходить к разрешению сего вопроса, продолжая строить схожие догадки, лишённые возможности проверки доказательства их истинности.

Как короткая заметка о философии Платона, третья книга Диогена несомненно полезна. Но как всё прочее – не оставит следов в памяти. Гораздо лучше прикоснуться непосредственно к трудам исследуемого человека, благо они доступны каждому и не потребуют долгого времени для их усвоения. Было бы на то желание. Всё прочее придётся усваивать из посторонних работ, в том числе и “Истории философии”, содержащей важные сведения, более нигде не встречающиеся.

Знает ли читатель, что Платон увлекался борьбой? Во сколько лет он стал слушателем Сократа? Не мешала ли ему борьба заниматься философией? Может борьба повлияла на философию Платона? Судя по оставленным трудам, молодой Аристокл предпочитал следить за другими борцами, нежели самому испытывать силу в поединках. Так и оказывается, что не ведя борьбу напрямую, в том числе и в бесконечных беседах софистов, он наедине отстаивал видение действительности, принуждая соглашаться с его взглядами или их опровергать, но без участия его самого.

Создание диалогов – важная составляющая философии древних греков, дающая представление о стремлении к замкнутости, показывая иное впечатление о былом, будто бы жители Эллады сходились в бесконечных спорах, где кому-то отводилась роль убедительно произносящего речи любомудра. За счёт этого сформировалось определённое понимание прошлого, вступающее в противоречие с письменными источниками. Ведь никто не станет считать, будто тот же Платон полностью отражал в диалогах все моменты бесед, которых вполне могло и не быть в действительности, либо сам факт некой беседы пробуждал желание выразить собственное мнение о том, какие речи могли произносить участвовавшие в ней лица.

» Read more

Диоген Лаэртский “История философии. Книга II. Сократики” (III век)

Диоген Лаэртский О жизни учениях и изречениях знаменитых философов

Не сократики, но предшественники и последователи Сократа, центральной фигуры философии Древней Греции, казнённого за распространяемые им взгляды. Пытаясь понять представления об устройстве мира и общества тех дней, видишь множество различных взглядов, чаще проистекающих из получившего развитие красноречия. Не имело значения, каким образом человек желал жить, от этого практически ничего не зависело. За каждого жителя греческих полисов отвечало общество, возвеличивающее достойных или изгоняющее неугодных. Кто умел красиво говорить, тот получал более прочих доверительного отношения. И если разговор коснулся Сократа, всем известно, почему он оказался вынужден принять смерть.

Диоген предлагает начать с ученика Фалеса Анаксимандра, создателя солнечных часов. Анаксимандр определил первоначалом всего беспредельное, части которого подвержены изменениям, но само целое всегда остаётся неизменным. Он же дал Земле срединное место, назвал её форму шарообразной и определил, что Луна заимствует свет от Солнца. Его ученик – Анаксимен, последний представитель милетской школы – к беспредельной первооснове добавил воздух, а светила определил вращающимися вокруг Земли.

Слушателем Анаксимена был Анаксагор, он поставил ум выше вещества, в сорокапятилетнем возрасте переселился из Малой Азии в Афины, положив начало афинской философии. Его учеником стал Архелай, почитаемый Диогеном в качестве учителя Сократа, он определил Вселенную беспредельной. Непосредственно Сократ, известный более по диалогам Платона, был силён в риторике, доказывал своё мнение за счёт мнимого разубеждения оппонента, в том находя упоение от разговоров, ибо неизменно должен был оказаться правым. За невозможность вести доказательный диалог, к Сократу часто применяли методы физического воздействия. Известен тем, что редко отвечал на нанесённыю ему обиды, поскольку не считал обязательным подавать в суд на каждого осла, пнувшего его копытом.

Одним из первых учеников Сократа стал Ксенофонт, более известный оставленными им трудами об истории и политике. Другой ученик – Эсхин – по версии Диогена убеждал Сократа бежать из тюрьмы, а не Критон, как то следует из диалогов Платона.

Аристипп, основатель школы киренаиков, был первым из учеников Сократа, кто стал брать плату с собственных учеников. Рассказывая о нём, Диоген решил высказать общее мнение, сразу сообщив о различии взглядов последователей афинской школы. Особенно выделен оказался Федон, основатель эретрийской школы. Эти учения в итоге будут переосмыслены Эпикуром. Для киренаиков сущее делилось на резкое движение, приводящее к боли, и плавное – означающее наслаждение. Оба эти состояния не нужно считать отличными друг от друга, поскольку между ними нет разницы. Сколько людей – столько и мнений: лучший возможный вывод, когда стремишься проникнуть в чужие убеждения, объясняемые лишь желаем видеть мир присущим определённому человеку желанием.

Евклид, ещё один ученик Сократа, основатель мегарской школы, предпочитал оспаривать следствия доказательств, считал добро единым и вечным бытием, воспринимаемым каждым в меру его способностей. Стал учителем Стильпона, о жизни которого Диоген приводит ряд историй, не сообщая ничего полезного. В той же мере немногословен Диоген касательно прочих учеников Сократа: Критона, составителя семнадцати диалогов, Симона – тринадцати диалогов, Главкона – девяти диалогов, Симмия – двадцати трёх диалогов, Кебета – трёх диалогов.

Последним из последователей Сократа упомянут Менедем, относившийся к ученикам Стильпона и Федона. Диогену он запомнился изрядной мнительностью и любовью к устроению пиров. Известно о нём мало, кроме осознания того факта, что он просто жил, поскольку был рождён для жизни. Он же определял отрицательные суждения вредными, считая благом закрепление положительных высказываний, формирующих общее и важное для всех мнение.

» Read more

Диоген Лаэртский “История философии. Книга I. Досократики” (III век)

Диоген Лаэртский О жизни учениях и изречениях знаменитых философов

Понимание прошлого формируется через случайные события, обнаруженные потомками. Всякий раз то может оказаться забытым, пока не будет обнаружено снова или станет навсегда утерянным. Так случилось, что в VI веке был найден трактат некоего Диогена Лаэртского, о котором никто ничего не знал. Поныне нельзя установить, кем же он всё-таки являлся и существовал ли вообще. Вместе с тем становится лучше понятно, какой ценностью обладают труды компиляторов, ничего не создающих, лишь пересказывая бывшее известным до них. Диоген стоял над этим, умея самостоятельно излагать мысли, на свой лад создавая представления об имевшихся у него знаниях. Как же назвать сохранившийся трактат? Наиболее распространённым принято считать “О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов”, но для краткости предлагается его именовать “Историей философии”.

Диоген критически относился к достижениям греков. Не они первыми начали мыслить, задумываться об устройстве мира и нести полезное обществу. Некогда сами греки относились к варварским племенам, обитавшим вне Греции. Поэтому первоосновы философии следует искать в Вавилоне или у древнеегипетских жрецов, дабы прослыть здраворассуждающим человеком. К сожалению, былое стёрло воспоминания об ушедших эпохах, дав возможность начинать изучение развития человеческой мысли с эллинов, тех самых древних греков.

Первенство среди философов Эллады следует отдать мифическому Мусию, измыслившему богов и возведших их к Единому. Важное место принадлежит Орфею, показавшему богов наделёнными человеческими пороками. Первым же подлинным философом, оным себя назвавшим, стал Пифагор. Мало кто из мужей древности вёл записи, оставшись в памяти благодаря трудам учеников или прочих компиляторов, посчитавших нужным сохранить чужие знания для будущих поколений.

Человек, явившийся для Диогена истинным любителем мудрости, воплотивший представление о важности отвечать коротко на поставленные вопросы, стал первым, чьё жизнеописание украшает начало труда. Имя ему Фалес, он происходил из знатного финикийского рода, занимался государственными делами, после отдавшись душой мудрствованию. В своих размышлениях он опирался не необходимость помочь финикийцам справляться с ориентированием во время плаваний, потому он занялся астрономией, открыв для соотечественников важность Малой Медведицы. Он же разделил год на триста шестьдесят пять дней, а месяц на тридцать. Он же объявил душу бессмертной, причислив её к неодушевлённым телам. Между жизнью и смертью Фалес не видел разницы. Если его спрашивали почему, то он отвечал, что между ними действительно нет разницы.

В Афинах существовала система наследственного бремени, выраженного в необходимости детей платить за долги отца. Об этом можно узнать, знакомясь с жизнеописанием Солона. Сей мудрец древности первым отказался платить, тем самым освободившись от бремени. Происходил он из Саламина, когда за него сходились в войнах афиняне с мегарянами. Так часто это случалось, что всякое обращение к необходимости новой войны вызывало ненависть в сердцах людей. Было объявлено, ежели кто станет говорить о необходимости снова сражаться с мегарянами, тот будет казнён. Солон предстал в образе безумца и тем зажёг воинственный порыв, после чего Саламин покорился Афинам. Быть данному мужу тираном города, согласись он на то решиться. Дерзости хватало Солону более прочих, поскольку он в глаза Крёзу сказал правду, усомнившись в красоте царя, уступающего в тысячу раз природной прелести фазанов и павлинов.

Говоря о досократиках, часто видишь переписку философов как раз с Крёзом. По этой причине последний царь Лидии воспринимается самым просвещённым человеком того времени. Осталось понять, по какой причине его царство пало под ударами Персидской империи, вставшей с той поры перед необходимостью дальнейшего расширения путём захвата Греции. Сам Диоген к таким мыслям не приходит, ему важнее рассказать о мыслителях. Кратко он сказывает о Хилоне – лакедемонянине, авторе максим; Бианте, такому же “достойному” выловленной в море бутылки, как сказывалось прежде о Фалесе; Клеобуле, сочинявшем стихи в три тысячи слов, составлявшем загадки, мастере кратких речей; Периандре – первом тиране, пришедшем к власти методом её насильственного захвата; Мисоне – лаконце, человеконенавистнике, ценителе одиночества; Эпинемиде, проспавшем пятьдесят семь лет, спасшем Афины от мора; Ферекиде, кто первым начал писать о богах и природе, умел предсказывать, что всегда сбывалось.

Был среди досократиков мудрец Питтак, предпочитавший обходиться малым. Именно он сказал: половина больше целого. Он же отказался от денег, предложенных Крёзом, поскольку имел более ему необходимого. Именно Питтак предложил с пьяного требовать двойную плату за проступок. Он же ещё сказал: трудно быть хорошим.

Последним стоит упомянуть досократика Анахарсиса, эллина по матери, брата скифского царя. Нигде он не считался своим, всюду отвергаемый. И был убит по этой причине, подозреваемый скифами в недобрых намерениях. Заслугой сего мужа является выражение: странно, как это в Элладе участвуют в состязаниях люди искусные, а судят их люди неискусные.

» Read more

Апулей “Апология, или о Магии”, “Флориды”, “О божестве Сократа” (II век)

Апулей Метаморфозы

Сказано вам – не виноват Апулей. Не был он магом. Жил, веровал, совершал обряды, познавал мир, но не занимался магией. Ибо кто в Римской Империи прибегал к магическому искусству, тех, в лучшем случае, высылали, в худшем – казнили. Не сносить головы и Апулею, не умей он ладно сказывать истории. Время сохранило для нас его “Апологию” – защитительную речь. По ней мы можем судить о таланте человека, сумевшего снять с себя обвинения, оставив в дураках всех, кто был против него.

Следует обязательно сомневаться в увиденном и услышанном. Не Декарт первым задумался о необходимости всё подвергать сомнению. Таких же мыслей придерживался Апулей. Потомки понимают, не так чист на руку Апулей, каким себя выставляет. Никто в здравом уме не станет подтверждать смертельно опасные обвинения. По этой причине пришлось ему измышлять оправдательные мотивы для своих действий. Разве не склонен был к магии Апулей? Был склонен. Но не занимался он магической практикой. Всего лишь старался понять действительность.

Мы лишены возможности вникнуть в суть произошедшей ситуации с Апулеем, в результате которой пострадали интересы ряда римских граждан. Дело коснулось брака с женщиной в возрасте, а также связанной с этим событием финансовой составляющей. “Апология” показывает речь одного Апулея, с иронией разбивающего возводимые против него обвинения. Оппоненты старались выставить его магом, приводя в пример случаи, с обычными людьми случающиеся редко. Как-то ведь он соблазнил вдову, отчего-то рядом с ним упал и забился в судорогах мальчик, зачем-то из Африки прислал знакомому зубной порошок, он даже смотрит на себя в зеркало и потрошит рыбу без цели её съесть.

Пришлось Апулею показывать, настолько он много знает, как стремится знать больше. Не просто существует, а старается понять смысл сущего. Он поэтически одарён, может произносить речи часами, чему потомки и становятся свидетелями, если берутся за чтение сохранившейся искромётной защитительной речи Апулея. Было бы интересно посмотреть на судебный процесс со стороны, понять лучше столкновение интересов. Представить обвиняемого в магии человека действительным магом, манипулирующим сознанием любопытствующей толпы. Отчего-то кажется, что так и было. Спас положение подвешенный язык Апулея. А может и не спас – о вынесенном судом приговоре сведений не сохранилось.

Харизматичной личностью был Апулей. Лучше его удастся понять, дополнительно ознакомившись с произведением “Метаморфозы, или Золотой осёл”. “Апология” сама по себе воспринимается подобием художественного произведения, настолько же воспринимаемого новаторским для Древнего Мира, как сказание о похождениях превращённого в непарконопытное животное человека, но всё же остаётся примером речи защищающегося от обвинений. Что выдумано, а что правда – согласно высказыванию Апулея о сомнении – неизвестно.

До нас дошли и другие работы Апулея. Например, “Флориды” и “О божестве Сократа”. Они понимаются набором максим, собранных в одном месте. Апулей показал широту знаний, его интересовало абсолютно всё. Мы видим его познания в медицине, осведомлённость о географии Индии, Карфагена, острова Самос. Разбирается он и в поведении попугаев. Знает об осаде Трои. Размышляет об иерархии демонов. Не обходится без философии – упоминает Платона и Лукреция.

Не уставайте познавать мир. Познавайте его так, чтобы вызывать подозрение у окружающих. Говорите окружающим об этом вздорные мысли. Вздор – есть лучшее средство для понимания действительности. Действительность только тогда раскрывается, когда понимается в новом смысле. Смысл важнее домыслов, ибо домыслы предполагают смысл, а смысл – утверждает правоту домыслов.

» Read more

Апулей “Метаморфозы, или Золотой осёл” (II век)

Апулей Метаморфозы или Золотой осёл

Древнеримская беллетристика – чудо-расчудесное. Переписанная ли она с греческих первоисточников или является самобытным явлением, редкие пережившие века произведения могут и ныне вдохновить писателей на создание схожих, но всё-таки неподражаемых литературных работ. Разве не вдохновился Боккаччо, создавая “Декамерон”? Разве не адаптировала одну из повестей графиня де Сегюр специально для маленьких читателей? Разве не мог Мо Янь ознакомиться с “Золотым ослом”, прежде написания примечательного романа о жизни в шкуре разных животных?

Ничего в сущности не меняется. Человеческие нравы остаются без изменений. Это только кажется, будто где-то появляются требования к содержанию литературных произведений, навязанных с высоты некоего понимания морали. Слишком мало нам известно трудов писателей древности, чтобы однозначно судить, как было раньше. Мы видим наше с вами положение, продолжая исходить в требованиях из собственных предпочтений. Практика показала – бульварщина переживёт века, составив компанию серьёзным произведениям. Человеку хочется радоваться и смеяться никак не меньше, нежели предаваться постоянно его сопровождающей пронзительной грусти. Поэтому “Метаморфозы” Апулея бережно хранились, высоко ценились, несмотря на провокационное содержание, дошли в удобоваримом виде.

В своём трагикомическом произведении Апулей поведал читателю, как трудно человеку жить в ослиной шкуре – им помыкают, его бьют и даже сексуально домогаются. Красоту “Метаморфозам” придают внутренние истории, которые главный герой подслушивает. Легко воссоздать картину Римской Империи времён её наивысшей точки развития при Антонинах, увидев не самое процветающее общество, скорее погрязшее в постоянных пороках. Люди боялись спокойно передвигаться из-за обилия на дорогах грабителей, могли утром не проснуться в домашней постели, будучи ограбленными и убитыми. Думается, потчевали в харчевнях посетителей не мясом со скотобойни, а человечиной, что было бы похоже на правду, оговорись о том Апулей.

В “Золотом осле” изрядное количество мистических элементов. Происходящее на страницах можно сравнить со сновидением. Только во сне может подобное привидеться. Убитый на твоих глазах человек не может оказаться после живым. Не может он потом при необъяснимых обстоятельствах умереть, будучи уже живым. Жестокости на страницах произведения Апулея хватает, не порождённой магическими силами, а обыденной, возможной при представленных вниманию читателя обстоятельствах. Хватает физиологических подробностей – от отправлений без свидетелей до испускания нужды непосредственно на них. Про эротическую составляющую произведения можно не упоминать, римляне в этом плане вышли вполне с ожидаемой стороны.

Всегда, говоря о “Метаморфозах” Апулея, упоминают историю про Амура и Психею. Она занимает три главы и продолжается драматическим развитием судьбы связанных с ней людей. Только кажется, будто главный герой “Золотого осла” старается найти средство для спасения, вне собственного желания переходя из рук в руки. Он тесно связан с происходящими событиями. Не стань ослом, давно был бы убит. А так у него есть надежда. Не один он терпит неудачи, случаются беды и пострашнее. Хоть и кажется тяжёлой жизнь в ослиной шкуре, только в человеческом обличье она гораздо труднее.

Судить о “Золотом осле” было бы проще, будь известно об Апулее больше, нежели он сам о себе написал в своих же произведениях. Магическая составляющая книги имела важное значение и в жизни Апулея тоже. Последние главы “Метаморфоз” прямо о том говорят читателю, сообщая о духовном росте главного героя, отринувшего былые устремления в угоду жреческим предпочтениям: он познал радости и несчастья, прошёл путь от безликого странника до набравшегося ума-разума мужа. Надо полагать, таким же образом прошла жизнь Апулея – от “осла” до уважаемого всеми человека.

» Read more

Лукреций «О природе вещей. Книга VI» (I век до н.э.)

Лукреций О природе вещей

В последний раз шлёт Лукреций салют, он должен верить – не только глаза Меммия прочтут его труд. Будет пылиться на полках монашеской обители поэма поэта, будет критическая рецензия в стихах ей спета. Сказано многое, ясным стало понимание окружающего, “О природе вещей” – работа философа для современный мир не принимающего. Что терзало душу древних мудрецов, что никак не могло пробиться через заблуждающихся в истине простаков, что пронесено оказалось сквозь века, то и поныне, и в будущем будет беспокоить всегда. Переосмыслят взгляды на действительность учёные мужи, придумают теории, отстоят взгляды от еретической лжи, но верить в исходный смысл бытия не сможет человек никогда. Мир кажется сложным – надумана сложность. Нужно пытаться думать – у людей есть такая возможность.

Не даёт человечеству развиваться вера в богов, препоны возникают на протяжении последних тридцати веков. Мысль не может развиться и уйти в необъятное, отчего-то воспринимаемое кощунственным, почему-то неприятное. Ограничил себя человек в познании Вселенной, обязан верить в богов непременно, покоряться решениям творца, во всём видя проявление дел от его лица. Не может человек обрезать пуповину, взбунтоваться и стать независимым, пугает такое развитие кого-то, кто стремится видеть человечество ограниченным. Лукреций то зрел, не разбираясь в сути, не пробовал он вникать, избегал потрясений и социальной мути. Не мог Лукреций кривое слово сказать, понтифик Цезарь мог на него повлиять. Покуда цари держали паству в узде, до той поры вера в богов сохранялась везде.

Осталось уповать на логику, стараясь объяснять, авось найдутся способные истину понять. Кому требуется заявить о взглядах – заявит, обладающий хитростью – лишнего говорить не станет. Что в том, если гром гремит и молния сверкает, когда в небесах некий процесс протекает? Разве люди желают знать, отчего пугает их мир окружающий? Страх, как боль, страждущим ощущения инструмент доставляющий. Земля ходуном, наводнение катастрофическое – всё говорит, что существует нечто мифическое. И чтобы не было на жизненном пути преград, достаточно воззвать к небесам, исполнить обряд.

Как быть с болезнями, откуда они? Почему слоновостью страдают египтяне одни? Почему определённой местности присуще своё отклонение, разве и тут стоит искать божественное проявление? Оставим богов, о них сказано, Лукрецием иное про болезни доказано. Лукреций видит, как ветры, дуя, несут заразу в местность другую, никого не минуя. Подует от Египта на Рим, придёт слоновость к ним, подует на египтян от римских земель, заболеют они болезнями римлян, верь в то или не верь. Никто не упрёт Лукреция в лишних измышлениях, он в то верил и не терялся в сомнениях.

Пытайтесь найти всему объяснение, полагайтесь на себя, имейте собственное мнение. Не поможет человеку высшая сила, ибо она, как прочее, от мельчайших частиц всегда исходила. А ежели так есть на самом деле, человек должен понимать, какие ему полагается преследовать цели. Но человек, он тонет в крови, мстительными помыслами осуществляет желания свои, стремится утвердить власть, борется за территорию и ресурсы, лишь бы жить всласть. Мира секреты, тайны Вселенной, вера во что-то, жизнь в оболочке бренной – мало кому хочется думать, многим хочется бездумно жить и редко кому требуется самую малость полезным быть. Радует осознание свершившего факта открытия человеком восприятия, утрата им веры в религиозные наказания и проклятия, в будущее люди войдут, не боясь кары небес, ибо первым словом стало слово “Прогресс”.

» Read more

Лукреций «О природе вещей. Книга V» (I век до н.э.)

Лукреций О природе вещей

Не устаёт Лукреций слать приветы мужам славным, до сих пор не оставаясь в словах пространным. Кроме частиц понимания, есть у него для Меммия иные послания. Интересно не строение мира лишь, им уже никого не удивишь, нужно говорить о масштабном, прошлом человечества славном. Насколько отмерить поступь назад? Почему прошлое близко, словно не было никогда преград? Может действительно всё возникло в те времена, когда Уран обуздывал Хаос, мифологического отца? Или причина прозаически проста – человек не умел писать тогда? А научившись буквы соединять, смог воспоминания о битве за Трою собрать. Так повелось, более память не подводила, что было до того – увы, невосстановимо.

Уже во времена Гомера, о том давайте говорить смело, в богов не очень верили и одними преданиями их значение мерили. Даже Юпитер, громовержец-небожитель, отошёл от страстных дел, когда Ниобу оплодотворить сумел. Сменило пятое поколение людей четвёртое, оно кровожадное, склочное и до сибаритства охотное. Не касаются боги его судьбы. Боги не касаются прежней похвальбы. Может боги умерли, как умирает всё другое, утратили значение – мнение такое. Пятое поколение обрело способность жить без указки, но в богов продолжает верить, как с детских лет верит в сказки.

Остаются сомнения в происходящем вокруг, вполне нечто божьей волей может оказаться вдруг. Когда заходит ситуация в тупик, человек заботы о себе в другие руки перекладывать привык. Отвечать за происходящее должен кто-то другой, лучше могущественный, властный, большой; кому по силам вершить неподвластное человеческим умам и не быть обязанным при этом нам. Рабская покорность, натура муравья, так проще жить, оберегая себя. Что доступно богам, покорно им, человек способен воспроизводить разумом своим.

Разве могут люди верить в богов? Могут! Как верят в существование полубогов. Верят в химерических созданий, верят чему угодно из собственных мечтаний. Так проще. Труднее объяснить допустимость того, в чём человек не способен разобраться легко. Допустим, как Луна меняет свой вид, что за переменой её стоит? Ясно, богов веление небесному светилу, произведённое однажды и поныне имеющее силу. Эпикур тому дал объяснение доступное, поместив между Луной и Солнцем тело крупное. Загадкой в мире меньше стало, но воображение людей в прежней мере играло.

Любит человек всякое воображать, он может в единую плоть человека с конём связать. И не важно ему, если конь зрелости достигнет, а человек ещё в алфавит не вникнет. И неважно, если конь околеет тогда, когда человек хотя бы отчёт своим действиям научится отдавать иногда. Как мёртвое тело таскать потом за собой? Смерть одной части тут же грозит смертью другой. Нет человеческому воображению предела, вообразить он способен то, чего природа породить не смела. Размышляя около сего нелепого примера, о нелепости многого можно говорить умело.

Судьбою человека управляет человек, так думал Эпикур – неизмеримо мудрый грек. Лукреций его мысли подхватил, о том Меммию в подробностях и поэтично изложил. Природа вещей стала ближе, нежели раньше, о происходящем с нами мы можем говорить без фальши. Всему научился человек самостоятельно: писать, строить, шить, изобретать старательно. И если кому дано вершить его судьбу, то никак не находящемуся вне понимания существу. Фантастические примеры вероятны, только они будут объяснены – они будут понятны. Тогда натура муравья заново переосмыслит себя, найдёт оправдание сущему, научит людей покорности – для человека это к лучшему.

» Read more

Лукреций «О природе вещей. Книги III-IV» (I век до н.э.)

Лукреций О природе вещей

Шлёт привет славным мужам Лукреций снова, первый среди равных он берёт слово. Не всё человеку видеть дано, об этом написал Лукреций давно. Но есть в нашем мире такие явления, вера в которые наводит на сомнения. Понять, как частицы наполняют природу, представляют собой воду, воздух, породу, вполне вероятно, это в рамках разумного. Если попытаться мыслить глубже – сойдёшь за безумного. Отчего бы и нет, кто осудит за то, ведь в человеке они есть всё равно. Не будем мыслить вне рамок доступных, найдём предмет спора для не настолько искусных.

Всякая вещь, человек в том числе, содержит нечто таинственное в себе. Того мы не видим, можем только гадать, по косвенным признакам о присутствии этого знать. Речь о душе и духах предметов, призрачных, в бреду заметных, силуэтов. Они, тоже, состоят из частиц мельчайших, в понимании мира – величайших. Могут такие частицы сознательными быть, если об этом как потомку Лукреция судить. А могут живыми не быть, проекциями призрачными в призрачном мире слыть. Человек их ощущает, потому и предполагает. Пример должен быть простым: от огня – жар, от полена – дым.

Сам человек имеет душу внутри, располагающуюся где-то в груди. Прочему подобно душа из частиц состоит безусловно. Смотрит на мир через глаза человека, стареет с телом, живёт не больше века. Душа телом управляет – с ним рождается и с ним умирает. Мысли ли тут Лукреция или не его? Знакомясь с трудами древних придумаешь себе много чего. О чём будут думать люди потом, обсуждалось задолго философами античных времён. Знать о душе, пытаться понять её суть – это не то, что ныне лишь просто взвешивать труп как-нибудь.

Заболевает душа или тело сначала? Если страдает тело, то и душа бы страдала. Или душевные муки иметь, не значит телом болеть? Связаны вместе, из частиц состоят, при лихорадке обоюдно горят. Душа удручена при отравлении, несварении и при давления повышении. И, прожив достаточно лет, душа и тело покинут сей свет. Всему предстоит умереть – принять смерть нужно уметь. Боится человек расплаты за грехи, боится в аиде продлить мучения свои.

Лукреций уверен – нет жизни после смерти. Если хотите, в оную верьте. Кербер, фурии, тартар – измышления трепетных натур, лично им грозящих прижизненных и посмертных фигур. Выдумано для острастки населения моральное ограничение, чтобы боялись и к разрушению общественных ценностей не допускало их сомнение. Для пущей надобности люди придумали и ввели в употребление смертные наказания и тюремное заключение. Отбыв наказание при жизни своей, бывший преступник должен стать честней, но отчего-то, испив чашу горя раз, гореть обязан под землёю впотьмах.

В чувствах нельзя полагаться на зрение, слух, обоняние и тактильное ощущение. Запах не тот, что в нос проникает, вкус не тот – голова об этом знает, глаза не видят правду окружающего мира: сомнениями полнится человек – в этом его сила. Нужно научиться пониматься и всему место отвести, сомнения позволяют правду с вымыслом соотнести. Жизнь надо понимать так, будто человек – моряк, он находится на корабле, плывёт в кромешной мгле, чаще спит, нежели стоит у борта и понимает – кругом суета; ясно ему – корабль в движении, сам человек – в сомнении, покуда не сделает он шаг вне палубы судна, ничего нового ему не будет нужно; стоит оказаться за бортом, на дно пойдёт в самомненье своём, либо с чьей-то помощью достигнет берега, тогда он начнёт жить более уверенно; но вот стоит человек на берегу и понимает – упустил мечту: корабль был воплощением надежды всех, вёл по райской лестнице людей наверх; и увидел после человек, как тонула мечта, напоровшись на скалы, пробило обшивку корабля и никого на нём не стало; лишь тот, кто посмел до берега доплыть, тому суждено дальше жить, он восстал над заблуждениями разнеженной толпы, к тому же должно стремиться человечество – то есть мы.

» Read more

Лукреций «О природе вещей. Книга II» (I век до н.э.)

Лукреций О природе вещей

Второй раз салют шлёт Лукреций славным мужам, снова стремится открыть он истину нам. Для него, поэта античного, наука переполняется светом, доступным пониманию людей при этом. Как смогли древние греки тайны природы уразуметь, отчего римлянам о том же мечтать не сметь? Нет загадок, есть ложные предположения, но потомки исправят и эти досадные недоразумения. Чтобы всё доподлинно постичь, нужно шишек обязательно набить. Лишь ума способности задействовать могли люди прошлых лет, иных возможностей для них нет.

Как получает так, что солнечный свет в мгновение пересекает небосклон? Жар быстро распространяется, сразу чувствуется он? Есть тому объяснение, Лукрецию оно известно, читатель из книги узнает о том, если ему будет то интересно. Но отчего солнечный свет не минует земли твердь, имея намерение её обогреть? Тянет поверхность к себе практически всё: и предметы тянет, и свет, и много чего ещё. Одно непонятным остаётся уму, отчего часть явлений предпочитает высоту. Огонь всегда наверх стремится, может в его основе легчайшая частица?

Мир стремится к разнообразию везде, сходных черт почти не найдёшь нигде. Касается это людей, животных, даже мелочей. Из чего пространство состоит, имеет, безусловно, разнообразный вид. Будут смеяться учёные тысячелетия спустя, сами не зная над чем, сами ничего не найдя. Предполагали древние философы частиц округлые и крючковатые формы, понимая, их версии весьма условны. Округлая частица может быть на вкус сладка, с крючками – вызывает жжение языка. Рассыпаться могла первая из них, другая цепко держаться среди своих. Свойства условны, их не перечесть, достаточно версии Лукреция один раз прочесть.

Применимо понимание о разнообразии ко всему, хоть к жидкому веществу. Легко понять, почему вода столь проста, почему масло тягучее всегда. Не стоит смотреть на вещь целиком, сперва разбери и думай только о частицах потом. Вдруг где-то такое знание пригодится, окажется наполненным скрытого смысла. А если не примут и не поймут, тогда другими средствами наполнение мира найдут. Понятно, не хватит человеку для того двух тысячелетий, погрязнет он в нуждах сиюминутных – ничего ему не светит. Удовлетворятся люди изысканиями древних, умнее прочих из им современных.

Мыслей полёт у Лукреция в книге такой, что не знаешь, подойти к ним со стороны какой. Вроде по делу, но кто бы подумал, в кучу свалить поэт античный всё вздумал. Говорит он, сам утверждает, будто природу вещей доподлинно знает. Многое он самолично решил разобрать, Меммию сущее в подробностях обрисовать. Объяснить меценату, и не только ему, в мире под солнечным светом, что есть к чему. Например, цвет вещей – почему он разнится? И есть ли цвет, может и за него отвечает частица? И почему в темноте цвета нет? Есть ли на данный вопрос в мире ответ?

Не судит Лукреций в масштабе глобальном, он старается говорить об универсальном. Из малого большое произрастает – не поняв малое, никто иное не узнает. Не нужно считать расстояние до Луны, в созвездиях отыскивать приметы судьбы, лучше взирать на вблизи располагающееся, казалось изученное, ничего нового не предвещающее. В том заблуждение людей, они всегда считают себя умней, не стремятся превозмочь лености порок, желая, однако, продлить пребывания в нашем мире срок. Пока человек на Бога будет продолжать опираться, не сможет от невежества он отказаться. И если не сам человек, то кто-то мелкий внутри, заявит ему права на планету свои.

» Read more

Лукреций “О природе вещей. Книга I” (I век до н.э.)

Лукреций О природе вещей

Салют шлёт Лукреций славным мужам, желает рассказать, до чего дошёл он сам. Что побудило его к тому? Настала пора дать объяснение всему. Жил до Лукреция философ Эпикур, был сей грек неизмеримо мудр, его труды восхитили поэта, решил воздать почести он ему за это. Много загадок от нас хранит природа, оставаясь неизменной год от года. Дабы понять суть вещей и значение, нужно изжить вековое сомнение. В шести книгах, к Меммию адресованных, Лукреций обрёл среди потомков заинтересованных, он изложил в стихотворной форме представление о мире, может потому мы их и не забыли.

Всё доступно объяснению! Это утверждение подлежит постоянному повторению. Пусть римляне не так сильны в научном знании, то не мешает в мира понимании. Греков наследие с недавних времён доступно им, не каждый римлянин в уме своём справился бы с ним. Поможет Лукреций, он протянул руку, популяризировав для соотечественников древнюю науку. По счастливому стечению обстоятельств поэма “О природе вещей” доступна и нам, будем верить, что Лукреций писал её сам. Не добавили и не убивали в тексте монахи ничего своею рукой? Спасибо, что дошла до нас хотя бы такой.

Отрицая значение для человека богов, для Венеры Лукреций не жалел хвалебных слов. Оттого ли, что Венера покровительствовала римлянам с давних дней, обязан был спасением ей бежавший из Трои Эней? Принимая на веру слова Эпикура, Лукреция всё равно бунтовала натура. С прочим он соглашался и верил всему, но из богов продолжал ценить Венеру одну. Создал веру в неё поэт для себя, в том вдохновение постоянно ища, возводя хулу на религию всю, пестовал лишь богиню свою. Кроме Венеры, она ведь любовь, нету богов. Читатель, переворот в сознании готовь! Пока кончать с религии гнётом, предаться насущным нашим заботам. Разве религия способна дать объяснение происхождению мира, без упоминания всюду демиурга-кумира?

Чем религия не причина людских заблуждений, кровавых древности во имя её преступлений? Не ветра ли жаждали аргосцы в Авлиде? Не к богам ли взывали они по этой причине? Не они ли человека хотели убить, чтобы попутного ветра добыть? Пример простой, другие можно не вспоминать, достаточно о прошлом помнить и события прошлого нам знать. Прочь суеверия, нет вам места в мире людей, знающий истину не испугается незримых вещей.

Незримое – есть основа всего. Как знать, может незримое – есть существо? Лукреций не смотрит на сей предмет столь глубоко, ему и без этого хватало всего. Из чего-то видимое состоит? Что за звуки человеку говорит? Запах из-за чего получается нам понять? А тепло и холод как удаётся ощущать? Не частиц ли мелких в том вина? Отчего-то ведь высыхает вода. Если промокла одежда, так отчего? Может делится на что-то ещё зримое нам вещество? Как быть с материей, либо материалом, с течением времени, стираясь, становясь малым?

И если не о частицах будет речь, даже пусть рассыплется спустя десятилетия хоть самый крепкий меч, то разговор коснётся пустоты, понятной должной быть до простоты. Будь мир полон чего-то, как же всё двигалось, не пропуская кого-то? Значит есть пустота, дающая место движениям, в том числе и склонных к передвижению сомнениям. Звук сквозь стены проникает, вода сквозь землю протекает, также и с весом тел – любой бы доказать сиё сумел. Возьмём мы для примера шерсти клок и свинца такого же размера кусок, и сразу истину установим, доказанной наличие пустоты постановим. Ведь почему шерсть легче свинца? Более него пустот имеет она.

Есть мельчайшие частницы, невидимые глазу, есть пустота – об этом нам Лукреций рассказывает сразу. А далее пора углубиться в конкретику, не забывая про размер стиха и поэтику. Получилось так, что Эпикур – он, напомнить стоит, был неизмеримо мудр – вложил в уста Лукреция истину новую, до наших дней остающуюся спорною. Согласно трактата “О природе вещей”, мельчайшие частицы – Универсумы по натуре своей. Они миры, а более понять живущим не дано, всё сущее ими наполнено, лишь это важно нам одно. Насыщен мир их неизмеримым числом, сам мир не имеет ограничений в развитии своём. Не существует границ, должен понять человек, нет центра у Вселенной, и не будет даже в самый просвещённый век.

» Read more

1 2 3