Category Archives: Поэзия

Джордж Байрон «Шильонский узник» (1816)

Байрон Шильонский узник

Поэма переведена Василием Жуковским в 1822 году

Бороться за лучшую долю — дело желанное, будто Богом свыше человеку данное. В борьбе прожить дни, не зная покоя, не боясь претерпеть от голода и зноя. Не боясь тюрьмы, плахи не испугавшись, в плену у безумцев властных оказавшись. Потерять не боясь всего, что сердцу дорогое, лишь бы иго одолеть — к люду злое. Восстать, смело о праве на благо заявив, тирана свергнув с трона, его придворных убив. Своим примером показать, как надо к людям относиться, достойно править государством, на покой уставшим удалиться. Всему этому быть, кто верить в силы привык, разве Байрона «Шильонский узник» о том не говорит?

История имела место быть. О как же страшно за справедливость биться! Свершившегося уже не изменить. Но как человеческим старанием не насладиться? В годах шестнадцатого века, в пределах Швейцарии вольной, не было хуже человека — из страны Савойской. Герцог Карл, в историю по воле Байрона вошедший, теперь тираном наречён, по его вине стал известен узник, в замке Шильон муку нашедший, закованный в темнице, света лишён. Тот заключённый — Бонивар, кому Швейцария всего милей, он нагнетал в душе пожар, видеть родину желал вольней. Он восставал, он жаркими речами возбуждал народ, и он же пал, горе его ждёт.

Стал заключённым Бонивар, прикован к колоннам цепями. Испытания иные отныне для него. Среди братьев он, стали узники Шильона тенями. Пережить рок судьбы сможет ли кто? Вот умер брат старший, от пищи отказавшись, затем умер младший брат. Так, одиноким в мире оставшись, доле узника Бонивар не рад. Забыли о нём, не прикованный бродил, жил прошедшим днём, едва Бога о смерти скорой не просил. А после смыло с берега тирана, узник обрёл свободу, он — житель вольного стана, живший во славу народу.

И Байрон возгласил свой стих, говоря в речах горьких одних. Как узником не восхититься должен современник, чей скучен плоский ежедневник, кто слезами орошать способен жалкую тетрадь, иного не способный в жизни понимать. Когда на свете жили и живут, в боренье лучшей доли ждут, идут на гибель во славу Отчизны, готовые заслужить честной тризны, бонивары — чья стойкость почитается в веках, чьи имена остаются на наших устах. Но мало свершений, забытым будет герой, если Отчизна сгинет, станет своим же потомкам чужой. Если и биться, видеть будущее во всей красе, дабы крепко стояли поколения людей в родимой стране. Это Байрон понимал лучше других, от этого и сочинил про шильонского узника стих.

Что до борений, человек вечно борьбою живёт: думает — гений, думает — лучшее ждёт. Но думает ли он, или в своих заботах пребывает? Сам издаёт слабый стон, на бой с властью призывает. Пусть узником станет, рухнут его идеалы: цветок желания борьбы завянет, померкнут лепестки славы. Если не помогут люди с честной душой, если меркантильности ради будет сраженье, то не будет победы в том никакой, лишь для грядущих поколений пораженье.

Что до России, где Жуковский стих Байрона переводил, не из простого помысла Василий в думах своих исходил. Он восхитился тем же, чему Байрон свидетелем стал. То есть — в Шильоне поэт русский побывал. И видел замок тот, колонны лицезрел, и звон цепей, и вольных птиц удел. И громко огласил, ибо нечего бояться в правление царя Александра было. Не знал Василий, чего солнце над Россией восходило.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский «Пери и Ангел» (1821)

Жуковский Повести и сказки

Восточный мотив — эко диво. Европа под оный мотив видела грёзы. Думы поэтов той поры словно затопило, проливали о пустом тогда слёзы. Было бы к чему, разделилось мнение у людей, в России негативно порыв сей воспринимали. Ладно бы, в стиле Оссиана — выдумка ради игривых затей, но в том же духе о востоке, чего толком не понимали… В Англии Томас Мур сочинил поэму «Лалла Рук», взбудоражив умы. Эко диво — восточный мотив. Да были строчки до незамысловатости просты, ничего сверх должного не сообщив. Жуковский решил до русскоязычного читателя донести поэмы часть, взяв сомнительного содержания эпизод, даже Пушкин будет Василия после ругать, подобной безвкусицы Александр стерпеть не мог.

Говорить за Мура не станем, не в Жуковского переводе точно следует оценку давать. Стремление Василия изменять содержание знаем, любил он стих под себя изменять. Потому, где Жуковский брался за перемену смысла или иначе прорабатывал сюжет, там он и считается автором, иного выбора у читателя нет, Василия ведь следует нам назвать нарратором.

Кому нужен в поэзии восток, тот обратится к персидским стихам, арабские на заметку возьмёт творения. Довольно через века досталось той поэзии нам, переведены умело те стихотворения. Что до Мура, особенно в Жуковского переводе, понятен далёкий от европейца антураж, для современника он был в моде, разбавлял застой античности сей эпатаж. Устал читатель внимать похождениям героев из греческих мифов, хотелось испытать новых ощущений, осознать присутствие в мире прочих смыслов, должен быть и среди европейцев на восточный мотив гений.

Жуковский говорил приятно, слагал он строки на лету, рифмовать получалось складно, приятно было самому. Да вот проблема, можно принять за без раздумий сказанное. Такая уж она — восточная тема, любое слово бросаешь на ветер, ничем не доказанное. Важен антураж, волшебные слова, прочее на общем фоне никого не сможет возмутить, не возропщет на поэта молва, предпочтёт мимо глаз и ушей пропустить.

Вот легенда о пери — как звали девушек, застывших между небом и землёй. Закрылись перед ними рая двери, нет пути им обратно домой. Они живут на радуги цветах, купаются в белизне облаков, игривый смех застыл на устах, ждут пери воли богов. Таково понимание Мура, Жуковским сообщаемое, так нужно суть пери понимать — создание злобу мира принимаемое, стремящееся к раю павших доставлять. Не те пери, каковые по сказам поэтов востока знакомы, эпитетом сим наделявших красавиц, сводящих с ума, служивших для мужчин предметом утраты истомы, источником зарождения в порывах огня. Мур с мифологической сути не сходил, не думая показать земное существо, и Жуковский с тем же ощущением действо подносил, стараясь сделать так, как не сможет никто.

К кому же пери обратится? Какому воину воздаст почёт? Юноше, что подвигом гордится, которым в памяти людей живёт. Против тирана выступил юнец, стрелу направив во властелина, желая положить конец, убив отродье джинна. Не дело — кровь народов лить, за это следовать должна расплата, за убийство — разумным кажется убить, не желая обрести ни почестей, ни злата. Погибнет юноша от ран, пери к нему устремится с небес, может для того представления сей сказ и дан, чтобы за заслуги нисходили к человеку девы, а не ангел или бес.

Читатель мыслит пусть, иначе трактуя сочинение Мура в переводе. Только неизбывной останется грусть, ведь погибать молодым — не по природе.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский «Красный карбункул» (1816)

Жуковский Повести и сказки

До «Пиковой дамы» в исполнении Пушкина ещё далеко, но Жуковский пример собою подавал, он к переводу из Иоганна Гебеля обстоятельно подошёл, «Красным карбункулом» тот рассказ Василий назвал. Страшен сюжет, убийство есть, проливается кровь, страсть к картам там, пьётся вино, беса подобие является вновь. Из середины ведётся повествование, не сразу поймёшь к чему возьмётся вести рассказчик-старик. Кто его герой, неужели оживший для иного сказания Варвик? Мрачное гадание для девушки показано было, она никак не верила судьбе. Туз бубновый, семёрка треф и червей туз: всё это подводило к беде. И вот полюбила, не ведая, что достался туз бубновый — таким оказался её муженёк. Кто не знает — сию карту иной народец красным карбункулом зовёт.

Муж пьяница — беда из бед, муж картёжник — сущее наказание. Да плоха жена, не прилагающая к исправлению мужа старание. Пусть карты сказали достаточно, веры им быть не должно. Самой предстоит судьбу ковать, либо положиться на провидение: всё под одно. Куда не стремись, избежать рока не сможешь никак, ведь достался карбункул, хоть муж и явный дурак. Пить бросать не собирался, сделав послабления, от картёжного азарта отказался, утопая в зелёном змие без совести зазрения. И, однажды, явился к нему Бука — с виду господин приятный. Он-то и пробудил в пропойце азарт к картам стократный.

К чему склонить читателя? Требуется мораль. Надо сделать так, чтобы не было оступника жаль. Он сам взял карты в руки, нарушая жены запрет, горько продолжая пить, не замечая меркнущий свет. Какой же это Бука явился к нему? Жуковский сослался на дьявола подобие. Читатель видел Буку иначе, принимая за разума на человека злобие. Бука — есть тот, кто приходит за ослабший от осознания реальности мир, кто кажется нужным, если для пропойцы алкоголь стался кумир. Оно так, чего Жуковский отрицать полностью не стал, указывая на иное, искушением Василий Буку назвал. Так и есть — искушение злое, горе-горемычное и бедовая беда. Без карт можно сказать, какая ожидает слабовольного человека судьба.

Семёрка треф — тюрьма на семилетний срок. А туз червей? К пролитию крови он. Жена продолжит ждать мужа, запустеет за годы прошедшие дом. Явится муж, свирепый без предела, нож будет в руке, убьёт жену, потянется к картам, утонет в вине. Всё Бука виновен, ибо семь лет назад карбункул ему проиграл, а этот карбункул в кармане пустоту в звонкий талер превращал. Праздная жизнь сгубила человека, ибо губит всегда ощущение дозволенного изрядно. Оттого не получается жить с наслаждением, становится жить неприятно. Следом проступок, наказание, случается беда, сколько не уповай на судьбу, не говори, будто не твоя это вина.

Не простой перевод Жуковскому достался, другого рода Василий мораль искал. Может Горе-Злосчастие ему мнилось быть показано важным, схожую идею в сих строках сообщал. Исключение зримо, туз бубновый жить другим образом не умел, обращая в труху каждый день и всякое мгновение. Если и создавал о себе благостное, то разочаровывающее впоследствии впечатление. В том особенность варианта Василия — наказ жить по совести, соразмеряя возможности и потребность. Ведь и правда, зачем человеку выносить сор из избы, терпеть мира злободневность? Не для себя существовать — мир своим присутствием украшать. Будет трудно, казаться невероятным, но к тому нужно себя направлять.

Всё равно, каждый на собственный лад рассказ за авторством Гебеля поймёт, не каждый читатель задумается над содержанием, особенно, если не привык давать мыслям ход.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Фридрих Готлиб Клопшток «Аббадона» (1748-73)

Жуковский Повести и сказки

Поверим прочим, кто о нём говорил, а говорили о творчестве Клопштока много. Кому сей поэт оказался впоследствии не мил, тот бил по памяти о Фридрихе жестоко. Чураться полагается, не дело поперёд Гёте и Шиллера превозносить, всякий так делать старается, пытаясь творчество Клопштока забыть. Но где же уважение к памяти творцов прошлых лет? Почему с усмешкой воспринимается Клопшток? Подобных ему может в современности нет, и кто бы литературу собственной страны приподнять так смог? Говорите, Гёте и Шиллер — блеск литературы немецкой. Сии творцы — достояние народа. Назовём это суждение — причиной веской, ведь так думает потомок год от года.

Нет, не станем браться за Клопштока всерьёз, не по зубам он людям, кому немецкий язык плохо знаком, оставим то для любителя поэзии Германии и сказочных грёз, готовым настоящее отправить на слом. Обратимся к одному из переводов, что Жуковский оставил. То выдержка из «Мессиады» — поэмы громадной. Василий «Аббадоной» тот отрывок озаглавил, придерживаясь повествования линии главной. Неотступно сообщал, в угоду русской речи дозволяя исправления. Да и сам Жуковский понимал, для чего создаются такие стихотворения. Иной мысли не выразишь, ибо опасно мыслить на тему промысла высшего существа: смысла другого не выделишь, должны быть ясными слова.

Повествование сообщалось в смутных тонах. То нечто из времён, излишне отдалённых. Речь шла не о древних богах? Или о существах, слишком приземлённых? Чертоги ада или сени небес, два лица зрят с поэтического полотна, кто из них ангел, кто бес… или сущность у бытия всего одна? Или братья они, создания вечности порыва? Аббадона и Абиил — их имена. Возмужали братья, поняли в чём сила, разгорелась между ними вражда. И стало важным определяться, за кем пойти, кому служить: за правдой идти — от лжи отдалиться, к правде идти — лжи не может быть. Сатаны ненасытен взор, выбор осуществить потребовал, оттого брат брату выражал укор, каждый из них свой путь исповедовал.

Так отчего возникает проблема в восприятии поэмы? Текста полного для ознакомления не хватает. Да не беда ведь — нет такой проблемы, если кто-то ознакомиться с «Мессиадой» желает. И на русском перевод есть, пускай в прозе сообщаемый. Сложность в другом — нужно себя увлечь, постараться постигнуть предмет интереса к познанию желаемый. Пока же, другого мнения не возникнет, «Аббадона» (в переводе Жуковского) в качестве притчи воспринимается, и даже от этого голова читателя поникнет, поскольку сложно текст воспринимается.

Что становится ясно — держать научиться нужно мысли и дела в узде, поскольку опасно, когда о твоих поступках судачат везде. Поднять руку пожелал? А хватит ли сил? Держать руку в замахе устал? Так поднимать никто не просил. Подними палец, укажи на неправедность поступка, но и палец устанешь держать. В чём тогда должна быть людям уступка? Как раз в том, чтобы мыслей не выражать. От пыла речи — нового не обретёшь, говоря тихо — слова среди прочих утонут, даже в мыслях себя не найдёшь, если мысли те ежечасно стонут.

Буря и натиск — этого не заметит читатель. Достаточно знать, Клопшток такому направлению в немецкой литературе давал ход. Разве плох автор — способов выражения искатель? Не он, так другой писатель обязательно искомое найдёт. Что до прочего, всему своё место будет отведено, возникнет только тогда много общего, историей иного на века вперёд не дано.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Петрусь Бровка — Стихи на Сталинскую премию (1947)

Петрусь Бровка Стихи

Белорусский язык должен быть близким пониманию, иначе не старались понять, не считая нужным пробуждаться желанию, в переводе поэзию белорусов передать. Потому, крайне трудно, будем говорить честно, ведь знает белорусский язык русский человек скудно, как бы не было белорусам иное лестно. И вот Петруся Бровки стихи — Петра Устиновича, вернее. Не так трудно понять о чём они. Бровка писал, как стало в войну жить тяжелее. Берёшься за поэзию Петра, и открываешь мир белорусских надежд, но не проснётся в читателе муза творца, останется он среди прочих невежд. Трудно понять, ритм стихотворения не уловив, но если хоть немного желать, поймёшь, слегка ход мыслей утомив.

Трудность в понимании поэзии Бровки для потомка — не сыщешь стихов его на пространстве информационном. Так бы и не ведал, не видя в виде обломка, среди лауреатов Сталинской премии, в награждении имени дважды отражённом. Первую премию Бровка в сорок седьмом году получил, речь сейчас как раз про то, за ворох стихов, что он прежде сочинил, и две поэмы среди прочих были его. Но вот незадача, сыскать — не сыщешь, куда не пойди, к кому не взывай. Может, житель Беларуси, ты услышишь, тогда жаждущему стихи Петруся передай. Остались сиротинкой в стороне поэма «Думы про Москву», стихотворения «Народное спасибо» и «Если бы мне быть». Отразив печаль свою, посмотрим, чем ещё Бровка смог читателя советского пленить.

Поэма «Хлеб» — не слишком велика. Она про хлеб, так думать следует теперь. Каким поэтом показал Бровка себя? Пыл ханжества, читатель, выражая мнение, умерь. Рифму не видишь, есть рифмовка окончания строк. Да так ли всё в действительном осознании создавшего поэму поэта? Да, читатель по достоинству оценить труд Бровки не смог, ожидая пролитие боли за попрание немцем угасшего за тучами света. Понимание в том, что бушевала война, что хлеб на полях должен всё равно зреть, иначе останется голодной страна, но хлеб тот должен пойти на нужды советские ведь. А если нет хлеба, поля без колосьев стоят, нет жизни среди белорусских селян, волками немцы на поля те глядят, как некогда глядел Речи Посполитой пан.

Отражение боли — это и стихотворение «Брат и сестра», нет в мыслях воли, душа стерпеть не могла, как плакали родители, как горевала каждая семья, ведь приходили немцы-грабители, река тела убитых унесла. Покоится родная кровь, на дне речном её пробуй найти, в пустой злобе не злословь, не выражай эмоции свои. Выразить печаль, грусти предаться на долгие года — премного жаль, потеряны близкие люди теперь навсегда. Постарался Бровка о том рассказать, Днепр в том нисколько не укоряя, нет вины, если душу солдата река решила забрать, смерти человеку не желая.

Стихотворение «Встреча» — домой дорога открыта. Но идти туда, значит от боли душевной терзаться. Нет родной хаты… хата с землёю срыта, ничего после немца не смогло в Баларуси остаться. А мысли говорят — ничего не изменилось: хаты целые стоят, горе всеми забылось. Это предстоит увидеть, но пока душа терзаема печалью, белоруса смогли немцы обидеть, покрыв землю Беларуси из мрака вуалью. Как бы не было, радостью преисполнился поэт, смыло немца-грабителя с белорусской земли, остался теперь за местным населением ответ, ему силы восстанавливать родной край необходимо найти.

Таким Бровка предстал, оценить его поэзию читатель смог, такого видеть белоруса он желал, а для потомка то — истории урок.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Симон Чиковани «Песнь о Давиде Гурамишвили», стихи на Сталинскую премию (1944-45)

Чиковани Песнь о Давиде Гурамишвили

История человека — постоянная вражда. Не бывает дней, когда нет насилия над людьми. Такая, видимо судьба, примешь то или выразишь претензии свои. Как не поворачивай путь, увидишь необходимость о праве сильного заявлять, с того никогда человеку не свернуть, он же будет подобных себе убивать. Но это временная мера — сегодня враг, а завтра друг, вчера он — брат, после самих себя бьют. Ничего не поделаешь, не берёт человека мир, остаётся рассказывать о периодах вражды и дружбы. Некогда русский для грузина — кумир, чьи силы были очень нужны. О таком времени взялся Чиковани повествовать, про поэта Гурамишвили его рассказ, ушёл подданный Картли за Россию воевать, покинул изнывающий от междоусобиц Кавказ.

Жизнь Гурамишвили длинна, в боях с малых лет участие принимал, всегда его сопровождала война, покой он редко ощущал. Бился с лезгинами, оказывался пленён, бежал и жил среди дагестанских равнин, едва не погиб, стался спасён, помог ему тогда не грузин. Русский пахарь о Гурамишвили заботу взял, поставил на ноги поэта, пример дружбы русский пахарь подал, не надеясь получить за доброту ответа. Тогда понял Давид, русский картлийцу — брат: прав царь Вахтанг, отправившийся дружбу Петра искать. Жаль, мёртвые славных дел не вершат, с Имерети предстояло в распрях дальше пребывать.

Что было после с поэтом? Он отправился Вахтангу помочь. Чем только… советом? Судьбу грузин дано кому превозмочь? Грузию терзали, страна под игом Персии стонала. Сами грузины то знали, борьба внутри них ярче того бушевала. А Гурамишвили вне родины жил, такой же изгнанник — борьбу феодалов не поддержавший, он против Пруссии ходил, лавры воина за Россию принявший.

Как не сказать про славного мужа былых дней? Давид Гурамишвили стал за одно с русским народом. Ставил поэт картлийский целью жизни своей, стремясь породниться с православным Иваном, не с мусульманским Муродом. И если предстояло остановиться и задуматься о бывшем на долгий миг, соглашался Давид в малороссийском Миргороде жить, к содружеству с русским народом картлийский подданный привык. Казалось, того на Кавказ он уже не мог заменить.

Что до прочих стихов, которые брался Чиковани сочинять, про Картли слагать желал. Иного не собирался Симон измышлять, то стихотворениями он нам показал. О Гори вёл речь, что сам Давид Строитель основал, сумел читателя жаром мысли увлечь, лишь бы потом слов его не забывал. Про Картли больше говорил, возвышая данный край, не горами Чиковани его окружил, гораздо выше располагал Симон этот рай. От гор не деться, и горы в Картли величины небывалой, об этом душе не напеться, не скажешь о Картли как о земле малой. И торжеству победы воинов выразил Чиковани одобрение, праздником назвав, не мог он высказать тех лет впечатление, среди Грузии сынов победителем нацизма став.

Так в чём заслуга Чиковани? Писал о главном он тогда. К чему стремились советские люди сами, тому имелась большая цена. Не надо вражды, когда лучше слиться в едином порыве братства, это поможет избежать войны, станет возможно людям сбросить путы рабства. К чему доказывать превосходство? Ведь каждому мил край, ему родной. Разве скажешь про уродство, являющееся обратной стороной. Нет, на надо восхищаться краем, нельзя возносить собственный народ: этим мы друг друга возбуждаем, думая, быть предстоит на положении господ. Да, Чиковани с любовью Картли возвышал, видел в русских братьев на века, только разве против сего другой народ не воевал, кому краше прочих казалась его родная страна?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Саломея Нерис «Мой край» (1947)

Нерис Мой край

У Саломеи Нерис понимание о судьбе Литвы своё, хотела поэтесса видеть возрождение народа. Но освободит страну от немца кто? Под чьей рукой наступит долгожданная свобода? Будучи в тисках, когда уже под немцем стонет край, видишь помощь на восточных берегах — туда взор и обращай. Придёт Красная Армия, освободит страну, иному не бывать: пора заканчивать с Третьим Рейхом войну. Чего ещё могла Саломея желать? В пафосе речи, ещё до начала мировой борьбы, видела Нерис залог успеха в советском идеале. Хотелось поэтессе по вольной Литве пройти, чтобы литовцы о праве на слово заявляли. И вот год сорок пятый, месяц летний, Саломея от болезни умирает, оставив след в поэзии приметный. И хорошо, если кто о её стихах вспоминает.

В России к творчеству поэтессы в сорок седьмом году приобщились — издан поэтический сборник. Будь жива Нерис, все её мечты тогда бы точно сбылись, оценён в стране советской за Литву поборник. Чего хотела Нерис? Под чистым небом жить, забыть о тяжести имперских лет. Пришлось Саломее чашу горя досуха испить, пережить достаточно бед. Она, ценившая заслуги вождей Союза, испытывавшая прочность равновесия шаткого, в поэзии отражала тяжесть ежедневного груза, для души каждого литовца гадкого. О том слагала, пыталась к соотечественникам воззвать, пока Литва у ног немца лежала, ей же свои говорили: не смей нас предать. Разошлись представления людей, иные хотели на положении рабов жить, оставалось в стихах отражать ожидание дней, ведь должен коммунизм победить.

В годы войны писала Саломея про тяжёлую долю солдат, про матерей, сыновей ожидающих. Знала поэтесса — воевать никто не рад, но отстоять родной дом было много желающих. О партизанах слагала Саломея, о героях, жизнь за благое дело отдавших, об утрате твёрдых духом жалея, символом отваги навечно ставших. Каждый бой вызывал у поэтессы трепет, важен стался и Сталинград. И вот перевес в сражении оказался заметен, вот армии Союза у границ Литвы стоят. И вот вернулась Нерис домой, кручина думы связала, крестов обилие сравнишь с полноводной рекой, но Литва освобождена — этого Саломея желала.

О чём говорить, к чему слагать? Достигнуто важное, сколько ещё достижений предстоит. Жаль, скоро от болезни умирать, кто-то другой о торжестве Литвы возгласит. Иного быть не могло, в твёрдости убеждений Нерис пребывала, пусть сейчас — нет кругом ничего, восстанет страна из руин — Нерис это понимала. Так почему не славить советский народ, к коему причислен будет и литовский житель? Более не край немецких господ, над Литвою литовец отныне правитель.

Есть среди работ Нерис «Поэма о Сталине», как отражение её представлений о сложении стихов, понимание о том можно уподобить проталине, когда разглядеть под снегом всю землю готов. Достаточно малого: общую картину вообразить, прочее полунамёку уподобить, проще многое забыть, красивым слогом молвить. Про мальчика сказать, отразить его рождение в горах Кавказа, представление о великом будущем дать — такая основа рассказа. Пусть Сталин клич борьбы провозгласит, отзовутся на оный народы, всякий мечту человека тем осуществит, преодолев капитализма невзгоды.

Какими бы убеждения Саломеи Нерис не казались, она жила в годину испытаний, с иллюзиями тогда литовцы расстались, уставшие от постоянных страданий. Славила она Сталина? Так и прочие славить были тогда обречены. Жизнь к тому Литву заставила, если не хотел народ новой войны. Зачем говорить о былом, достаточно себя в то время представить, не думая, что случится потом, тогда не сможешь советский строй ославить.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Загоскин «Столичные жители в провинции» (1829)

Загоскин Столичные жители в провинции

Как хорошо начинать писать красивый сюжет, но быстро разочарование наступает, в лучших чувствах автор оказывается задет, продолжать работать над произведением забывает. Отложено в долгий ящик, никогда не должно быть извлечено назад, может правильно поступает классик, понимая, никто не будет результату рад. Всё от личного нежелания творить, когда тема избитой кажется. Теперь сделанного не изменить, даже пусть читатель от ожиданий мается. А всё почему? Задумал Загоскин банальное описать. И вёл он действие к тому, о чём не желал повествовать. Не Сумароков он, прошли годы вольности в драматургии. Другой положен для театра тон, уж были времена такие.

Кто не ездил из города погостить в имение? Забывая о городской суете. Имел от увиденного большое впечатление, изменив привычной жизни в столицы черте. А столиц в России прежде имелось сразу две: Петербург и Москва. Каждая — представлена своей судьбе. Тема тех распрей стара. Почему бы не свести на селе сердца жителей столичных? Он — петербуржец, она — москвичка. Сюжет, прямо скажем, из отличных. Да вот кто он? Да и кто она: певичка? Нет, барские слуги. Впрочем, баре любят в той же поре. И зрителя уши не так уж туги. Верит зритель — не случиться беде.

Так бывает порой, когда через слуг показывается пристрастие бар. Это удобно очень, ни чьей чести не задевая. Проще разжечь в холопской душе пожар, внимания на горести сих людей не обращая. Как было бы хорошо, полюби друг друга баре, смогут тогда слуги найти счастье по себе. Не бывать бы только некой сваре, не то страсти молодых суждено погибнуть в барском огне.

У Загоскина слуга отправился в дом барышни одной, ибо барин его напроситься в гости желал. Он тут по делу, но мается тоской, а барышни той он внимания страстно алкал. Имел желание придти на чаепитие, встретившись наедине желательно. Хотел он сделать открытие, поступить крайне доброжелательно. А как и о чём далее следовало продолжать? Загоскин толком не представлял. Стал Михаил сюжет нащупывать, искать, да ничего полезного не сочинял.

Зачем-то барышни показывался быт, её беседы с прислугой приводился разговор. Налёт ожидания барских приключений оказывался смыт, собирал Загоскин сущий вздор. Ни к чему, разве о чём-то всё-таки сказать намеревался. Вдруг выйдет оговорки нужный мотив. Михаил и вправду старался, может к чему вёл повествование, забыв. Не способный развитие для действующих лиц нащупать, Михаил вовсе забросил писать. Сей запутанный клубок читатель должен распутать, огорчение писателя понять.

Всё просто, кажется именно так. К другой участи Михаил готовился последние годы. Ему ниспосылался явный знак, писать роман — вот веяние новой моды. Брался Загоскин романтизировать былое, про Смутное время стремился говорить, и создаст он вскоре такое, чему быть его лучшим трудом предстоит. А с драматургией быть как? Найдётся и для неё когда-нибудь место в думах Михаила. Как говорится, из зерна вырастает злак, да только если не бросить земли мимо. Всему свой черед, потому пусть отложены о театре думы будут, новый период Загоскина ждёт, благодаря чему его и помнить будут.

Что же с гостями столичными? Чем закончится жениховство слуги? Остаётся думать, не должны статься баре горемычными, осуществят желанья свои. Но к тому Загоскин не подводил, мало ли о чём хотел повествование сложить, скорее всего сюжет его банальный утомил, раз предпочёл о нём забыть.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Загоскин «Женатый жених» (1851)

Загоскин Женатый жених

К концу жизненный цикл писателя подходил, и надо бы творить во славу лет, но сам себя Загоскин утомил, измыслил повторно им же написанный сюжет. О чём повествовал, слагая «Москву и москвичей», о том и рассказал, про тех же людей. Был в романе эпизод, должный быть использованным снова, должен ведь любить народ, знает всяк, что постановка в театре — успеха основа. Так тогда было принято — романы на сцене ставить. Если не мог иной писатель, автор за то брался сам. Теперь читатель должен представить, как Загоскин пьесу сочинял по собственным словам.

О чём вообще писать в середине XIX века? К свадьбе речь подводи. Найдёшь в оном и повод для смеха, осуществишь и чаянья свои. Была тогда в обществе проблема — невесту замуж выдавать. Многие пьесы о том приняла театральная сцена, могла и больше на схожую тему дать. Ставилась задача — определить мужа для девицы. Тяжёлый выбор предстоял! Мешало и сердце юной львицы, в чью душу бедный юнец западал. Как противостоять? Родне полагалось решение находить. До дум девицы обычно не опускались. Но читателю предстояло о нуждах общества забыть, пути родни и девицы не пересекались.

Чаще случается, коли мать или тётка брались замуж девицу выдавать, сами вдовью участь влачили. Того хотели и крови родной они желать, иного ни для себя, ни для будущей невесты не просили. Выбор нужно сделать, будут три жениха, кто-то даже окажется женат. Да разве участь девицы станет плоха? Каждый жених должен быть рад. Так-то оно так, куда же подевалась девица? Почему взор её к другому обращён? Не хотелось девушке смириться, иной в мыслях её женихом наречён.

Раз ясен сюжет, интрига в воздухе повисла, нужно действие пьесы чем-то заполнять. Например, мыслью, якобы переполненной от смысла, каким образом несочетаемое сочетать. Невесте желают найти жениха с состояньем, жениху — невесту с приданным знатным, оттого заполняют пьесы исканьем, но конец поисков бывает лишь для молодожёнов приятным. Потому как полагалось возроптать на желания стариков, сколь тем не казалось нужным за обеспеченного слыть, должна же когда-нибудь начать торжествовать и любовь, наступала пора воззрения былых веков переменить.

Чем ещё заполнить повествованье? Различной суетой. Показать продолжавшее бытовать мечтанье — о поездке выездной. В пресловутый Карлсбад почему не стремиться? Отчего в Париже или Риме не пожить? Неважно, что на сюжете сказанное не отразится, всё равно читателю о сюжете пьесы суждено забыть. Не для вечности Загоскин в лицах повествование слагал, сугубо постановки на сцене ради, хорошо это Михаил Николаевич знал, и без того купавшийся в лучах славы.

Как жаль, о скоротечности приходится сказать. Жизнь проходит, не давая права вернуться назад. И людям в старости не так свойственно желать… да и был бы кто заново жить оказываться рад. Если не сам, так лучше видеть счастье в глазах молодых. Зачем навязывать волю подрастающему поколенью? Секрет будущего — он ведь из самых простых: отказать старикам в стремлении к боренью. Нет нужды думать за молодёжь, хоть того и хочется невероятно. Разве не ясно: понимать жизнь не начнёшь, не ошибившись пару раз знатно.

Потому, скажем с серьёзным тоном, пусть молодые поступают на собственное усмотренье. Как ныне говорится, будет то для них большим обломом… как говорилось прежде: постигнет юных сожаленье. Иначе правду не понять, не уразуметь к чему стремиться, надо лично пострадать, от горя лично впечатлиться.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1894-1902

Мережковский Стихотворения

Смерть иногда ходит стороной. Пример доступен тому простой: «Белая ночь», в Петербург приходящая. Разве ни о чём не говорящая? Не умирает день, значит возможно жизни торжество, способно преодолеть неизбежное любое естество. В год девяносто четвёртый Дмитрий писать поэзию продолжал, но про смерть говорить никак не забывал. «Развенчанный лес» — смерти мотив, «Краткая песня» — к весне очередной призыв. А есть и «Пчёлы» — стихотворение, где Дмитрий вспомнил про наваждение. Есть радость на земле — на пчёл посмотри. Живут они в радости, проводя в труде дни. Может райской свою жизнь понимают, о чём люди всё равно не узнают.

В стихотворении «Дети» — Дмитрий ангелам детей уподобил, забыв об одном… иногда ребёнок себя так ведёт, будто одержим чертом. А если говорить о прочем, про существование единственной заповеди — жить: со стихотворением «Эту заповедь в сердце своём напиши» — трудно забыть. В общем, о чём бы не брался Дмитрий теперь повествовать, мог всё разом собирать. Как есть стихотворение «Поэт», где даётся ясный ответ — сколь не будь беден и бездомен творец, для него свобода — краеугольный камень и сущего венец.

Из прочих стихов упомянем: «Снег», «Песня солнца», «Песня вакханок», «Голубое небо», «Весеннее чувство», «Осенью в летнем саду», «Успокоенные», «Осенние листья», «Мать», «Сталь».

В девяносто пятом году Дмитрий про «Леду» писал, как Зевс-олимпиец пред нею лебедем предстал, о чём читатель и без того осведомлён, о плодах того мига в мифах прочтём. Писал Дмитрий и про «Иова», страдающего от болезней, Бога за них благодаря, как бы не противилась, не заставляла иначе думать жена. Восхищался Дмитрий мужами меньшей древности: «Леонардо да Винчи» и «Микель-Анджело» — его герои. Конечно, мог поэт слагать стихи и во славу ахейцев, покорителей Трои.

Кратко перечислим следующие стихи: «Зимний вечер», «Рабство любви», «То, чем я был», «Не надо звуков», «Тёмный ангел», «Пустая чаща», «Скука», «Март», «Ноябрь». Без даты значатся: «Молчание», «Любовь-вражда», «Одиночество в любви», «Проклятие любви», «De Profundis», «Что ты можешь?», «Старость», «Две песни шута», «Нирвана».

В девяносто шестой год жар поэта начал угасать: «И вновь, как в первый день созданья» — Дмитрий переставал желать. Думал он: не мыслить — счастье это. А что ещё поведать во строках? Стихотворения: «Родное», «Увы! Что сделал жизни холод», «Перед грозой».

Девяносто седьмой год — ещё одно стихотворение с названием «Спокойствие», показало оно Дмитрия, стремившегося в смерти видеть удовольствие. Говорил поэт про Бога, покинувшего людей, и про род людской, на дно опускающихся — к смерти морали скорей. Из других стихов: «Зимние цветы», «Воля», «Синеет море слишком ярко».

Девятисотый год: «О, если бы душа», «Детское сердце». Девятьсот первый: «На озере Комо», «Парфенон», «Титаны», «Так жизнь ничтожеством страшна», «Двойная бездна». Девятьсот второй: «Трубный глас», «Молитва о крыльях», «Весёлые думы».

Так говорить об опытах поэта как? Взыскательный читатель скажет: мрак. И с каждым годом дело обстояло хуже, барахтался поэт в мельчайшей луже. Не шли его мучения на ум, воспринимались за посторонний шум. Ни строчки запомнить не удавалось, из памяти всё удалялось. А в чём сила поэзии? В желании понравившееся повторять. Но как к Дмитрия трудам сие применять? Говорил он для себя, публиковать не требовалось совсем. Если не современник, то потомок оставался к поэзии Дмитрия глух и нем. Разве творил Мережковский стихи? Да, творил. Если о том кто и помнил, давно позабыл.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 4 31