Category Archives: Классика

Николай Полевой “Поэтическая чепуха, или Отрывки из нового альманаха” (1831)

Полевой Литературное зеркало

Издавать книжку, вроде “Нового живописца…”, не так просто, особенно действуя в одиночку. Полевого этот аспект тоже смущал. Он восполнил авторский дефицит им самим измышленными писателями. Для таковых он отвёл раздел, будто бы представляющий альманах “Литературное зеркало”. Над именами Николай особо не задумывался, подписываясь следующими псевдонимами: А. Феокритов, Шолье-Андреев, И. Пустоцветов, М. Анакреонов, Гамлетов, С. К. Конфетин, Обезьянин, г-н Демишиллеров, А. Селёдкин, Безмыслин, Буршев. Некоторые произведения остались без подписи. Смысл создания данного альманаха – высмеивание установившихся порядков в литературной среде. Писатели предпочитали публиковать отрывки произведения по разным издательствам, нигде не представляя сведённого результата их труда. Почему бы им не поступить так и в отношении альманаха от Полевого? Всё равно никто проверять не будет, мало ли кто, где и под какими псевдонимами берётся писать. Но исследователи творчества Полевого вторили его современникам, увидев в этих именах пародию на творчество Дельвига, Вяземского, Баратынского, Языкова и Катенина.

Наполнение альманаха получилось разнообразным. Николай брался за всё, сумевшее приковать его внимание. Так “Литературное зеркало” открывает стихотворение “Русская песня”, выдержанное в традициях народного творчества, не лишённое соответствующего пафоса величия Руси. Песню Полевой приписал авторству Феокритова, как и следующие поэтические метания: “Сходство”, “Судьба человека”, “Зимний вечер” и ещё одну “Русскую песню”. Его словами Полевой укорял моду за быструю смену вкусовых предпочтений (быть фраку отныне среди тряпок), затронул проблематику понимания сущности мифического Крона.

Шолье-Адрееву приписано авторство произведений “Эпиграмма”, “В альбом книг. Ф. Ф. Б. Г. Д.” и “Эпилог”. Сей творец поведал о поэте Органе, что любил пить вино и при этом поэтизировать, на выходе у него получались водянистые строки без какого-либо смысла. Пустоцветову приписаны отрывок из поэмы “Курбский” и элегия “Разуверение”. Вместо поэзии Полевой переливал из пустого в порожнее. Различные эпиграммы были приписаны Гамлетову, в которых ярче прочего выглядит возмущение поэта попытками освистать его музу.

Остальные авторы альманаха сообщили по одному произведению. Весомее всех выступил Демишиллеров со сценами из трагедии “Стенька Разин”. У читателя уже успело сложиться впечатление, что его взялись познакомить с едва ли не худшими образцами русской литературы. Вот и Демишилеров дал два отрывка, без предварения и завершения им сообщённого. Разин у него уподоблялся Герострату и Нерону, на фоне этого распевалась казацкая песня.

Прочие произведения: “Гроб юноши” от Анакреонова, “Отрывок из поэмы” от Конфетина, “Эпиграмма” от Обезьянина, басня “Паюсная икра” от Селёдкина, “А. Т. Х-ву” от Безмыслина и “Забубенная жизнь” от Буршева. Следующие стихотворения без указания авторства: “Апологи”, “Песня рыбака” и “Иголки”.

Становится понятно, как тяжело разобраться в эпохе, не имея широкого о ней представления. Если бы не желание сравнивать выдуманных Полевым лиц с действительно жившими в начале XIX века поэтами. С другой стороны, Николай даёт понять, насколько литература зависима от вкусовых предпочтений, порою до возмутительности невообразимых, отчего возникает желание написать пародию. Впрочем, подражание должно быть не оголтелым, а со вкусом составленным, нисколько не уступающим оригиналу, к чему Полевой вовсе не стремился. Он высмеял современников, бездарно написав стихотворения, самой крайностью позволяя выразить предположение.

Пройдут годы и жар былых страстей угаснет. Задор Полевого сойдёт на нет вместе с его собственным именем. Не станем вопрошать, для чего показывать нежелание уживаться с действительностью. Скажем иное! Кто пишет на темы, близкие к вечным, тот будет пользоваться вниманием всегда, а капать желчью на недоразумения современности – даром тратить время.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Николай Полевой “Разговор на Новый год”, “Подрядчик на воспитание” (1831)

Полевой Подрядчик на воспитание

Отчего человек испытывает светлые надежды на будущее один раз в единственный день, начинающим Новый год? Чем его не устраивают остальные триста шестьдесят четыре дня? Об этом Полевой задумался в 1826 году, когда к нему пришёл знакомый тридцать первого декабря. Разговор между ними мог идти о разном, но речь они повели о насущном, поскольку ни о чём другом в новогоднюю ночь обычно не думается. Казалось бы, что первого января, что первого сентября – даты для русского самосознания идентичные, ведь до Петра новый год начинался как раз в сентябре. Однако, светлые надежды возникают к приближению полуночи. Этим же знаменит промежуток вплоть до второго января. Повсеместно раздаются разговоры о должном непременно всех постигнуть счастье. Хотя, если оглянуться на первое января прошлого года, то ничего, в сущности, не поменялось. Такова уж традиция в человеческом самосознании – верить первого января в достижение лучшего.

“Разговором на Новый год” Николай открывал для читателя вторую часть “Нового живописца…”, тем, видимо, приглашая настроиться на требуемый для чтения лад. Каково же послание Полевого? Новый год – хорошее время для мечтаний, но не нужно забывать и об естественном – сей год вполне может для кого-нибудь оказаться последним. Да и не нужны человеку мечты, ибо всё теперь кажется ему подвластным. Ежели он чего желает, то проложит дорогу с тому своими руками, не надеясь на провидение. Лучше не про Новый год разговаривать, а о природе, должной вот-вот стать подвластной человеку. Веку так к LIX человек полностью с нею совладает. То есть Николай дал человечеству прогноз на пять тысяч лет вперёд.

Ещё одно произведение из второй части “Нового живописца…” – “Подрядчик на воспитание. Письмо от Ганца Христиановича Биршвейна к Готтлибу Готтфридовичу Думмнару”, якобы обнаруженное Николаем в трактире. Его, вместе с другими вещами, забыл немец, посещавший данное питейное заведение несколько лет назад. Полевой внимательно ознакомился с содержанием письма и пришёл в недоумение. Во всём немец лгал, ни слова не сказав правды. И так бы оно и было, не думай потомок Николая о России первой половины XIX века примерно сходными словами. Однако, Николай ставил это письмо в пример, как иностранцы могут заблуждаться, выдавая нечто за правду. Ничего подобного: уверен Полевой.

Что же, давайте вкратце посмотрим на то письмо. Немец зазывал друга приехать в Россию, отбросив сомнения. Ты не знаешь русского языка? Практически вопрошал немец. Это не беда, по-русски разговаривают лишь мужики. Прочий люд предпочитает изъясняться на французском и немецком языках. Ты беспокоишься о кислой своей физиономии? Ну так и не стоит переживать, за неё тебя и будут ценить. А ежели где твои умения к учительству больше не понадобятся, тобою заинтересуются другие нуждающиеся, коих с избытком. Не бойся и русских морозов. О них немерено надумано. Покупаешь шубу – и мороз на улице не страшен. Заходишь в помещение – отапливают с щедростью. Да и зима – благо для России, ибо в другое время года по местным дорогам лучше не ездить. Боишься истратиться? Уверяю, денег платят много: хватит на весёлое времяпровождение, дороговизны даже не заметишь. В России простой бюргер живёт лучше, нежели зажиточный немец на родине.

Где же Полевой увидел ложь? Впрочем, судить о прошлом необходимо глазами современника тех дней. Ежели Николай возмутился содержанием письма, значит не на пустом месте он это делал.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Николай Полевой “Небольшие разговоры и заметки дел вседневных”, “Делать каррьер” (1831)

Полевой Делать каррьер

Продолжая разговор о второй части “Нового живописца…”, читатель отмечает злободневность тем Полевого. Как пример, “Небольшие разговоры и заметки дел вседневных”, состоящие из четырёх кратких повествований. Первый разговор касается дел помещика Якова Пафнутьевича, из-за скупости которого к автору обратился столярный подрядчик. Отчего помещик отказался платить за труд, прежде обычно проявлявший щедрость? Окажется, результатом работы он доволен. Одно его смутило – цена. По мнению автора, цена вполне по существу выставлена, не выше и не ниже, нежели берут за подобное ремесло другие. С чего помещик взял мнение о жадности столярного подрядчика? Он полностью доверился своему приказчику. И ведь теперь никак не переубедить, хотя суть была прозаическая – приказчик требовал откупные, которых не получил. Автор пытался это объяснить помещику, чем мог ему лишь услужить. Как результат, помещик отказался верить в подобное по отношению к приказчику. Наоборот, он разругался с автором. Какая же тогда мораль? На обиженном воду возят, чего он никогда и не заметит.

Во втором разговоре читателю сообщалась характеристика времени, полученная из анализа современных карточных игр. Вот раньше – замечал Николай – для игры требовалось делать расчёты, прикладывать соображение и одерживать скорее стратегическую победу, нежели рассчитывать на везение. Теперь же все повально играют в Вист и Банк, лишённые мудрости игры, излишне простые: они подойдут для неразборчивого обывателя.

Третий разговор о словах, утерявших исходное значение. Вот есть слово “причуды”, и как бы забыто, что оно характеризовало нечто, соответствующее близости к чуду. Либо слово “изверг” – оно явно означало человека, нечто извергавшего. Само собой существовало и слово “низверг” с аналогично схожим осмыслением. Правда низвергов как-то не вспоминают больше, может по причине замены слова “низвергать” другим.

Четвёртый разговор – диалог Прова Яковлевича и Домны Ивановны. Это ведение переговоров о купле-продаже. Домна не желает отдавать имение за желаемую Провом цену. Ему следует самую малость накинуть сверху, хотя бы тысячу рублей, иначе договор между ними может не состояться. Будут задействованы различные убеждающие доводы, только Прову всё то без надобности. Домна не станет изменять позицию, будет стоять на своём до конца. Завершением станет заключение договорённости. Всё-таки согласится Пров добавить требуемую от него тысячу.

Произведение “Делать каррьер” вторит третьему разговору. Полевой рассуждает об изменяющихся в обществе выражениях. Совсем недавно, немногим более полувека назад, в ходу были такие выражения, вроде следующих: “ужесть как мил”, “он не в своей тарелке”, “делать куры”. Ныне они кажутся устаревшими и их стараются не употреблять, чтобы не вызвать улыбку сочувствия на лицах собеседников. Конечно, “делать партию” или строить любовь – благозвучнее, нежели “делать куры”, со временем и вовсе ставшее непонятным для русского уха, а то и воспринимаемое за поведение, характеризуемое ухаживанием. Несмотря на неблагозвучность, корни слова “куры” не в русском, а во французском и немецких языках.

К галлицизмам относится и слово “каррьер”, нами должно быть понимаемое за “карьеру” или “службу”, как ещё более ясное. Собственно, Полевой так и говорит, что ранее “делать каррьер” означало принадлежность именно к армейской или чиновничьей службе. После слово вошло во всеобщий обиход, “делать каррьер” стали все, кто занимается хоть каким-либо трудом. Впрочем, у слова “карьера” будут и иные трактования в последующем, о чём Полевой не мог помыслить. Теперь “делать карьеру” приобрело значение трудиться ради достижения самого высокого возможного результата, который только на данной карьерной лестнице может быть.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Николай Полевой “Вольный мученик” (1831)

Полевой Вольный мученик

Вторую часть “Нового живописца…” цензоры одобрили двенадцатого мая 1831 года. Жемчужиной повествования стал критический рассказ “Вольный мученик”, развивавший представление о закостеневшем в России дворянстве, нисколько не изменившемся со времён насмешек Фонвизина. Это прежние митрофанушки, живущие непонятно для чего, неизвестно к чему стремящиеся. В качестве примера на страницах выступил Увар Сарвилович – знатный наследник знатного рода, берущего начало из далёких от Руси земель от самого князя Прибыслава. Такому человеку есть из-за чего гордиться! Наследник древнего княжеского рода. И неважно, что сам он представляет изжившую ветвь, ничего, кроме памяти о славном предке, не имеющую. Гонору в нём хватит, дабы оправдать принадлежность к лучшим людям государства Российского. Но кто же ценит заржавевший дамасский кинжал или вино, перебродившее в уксус? Правда митрофанушки, подобные Увару Сарвиловичу, подобного к ним отношения не замечают.

Как живёт Увар? На широкую ногу. Нет такого бала или мероприятия, которое он обойдёт вниманием. Службой заниматься ему никогда не приходилось, потому ни в армии он не был, ни чиновничьих должностей не занимал. От отца ему достались последние крохи былого великолепия – три тысячи душ. Все крепостные при нём разорились, лишившись и без того последнего. Поправил положение Увар просто, женившись на княжне. Любовных чувств он притом не питал. Были таковые когда-то, имел он чувство к одной девушке, но счёл нужным о том забыть, не способный иначе поправить финансовое положение.

Пусть бы Увар Сарвилович был единственным в своём подобии. Да нет! Подобных ему – вся Россия. И что станет с государством, где таковых избыточное количество? Ясно ведь. Достаточно взглянуть на постигшее римлян и греков. Когда за людьми никто не следит, не куёт из них идеал государственности, они уподобляются дереву без ухода, вырастающему в урода. Брось Увара в пекло необходимости добывать кусок хлеба трудом – вмиг переменится его отношение к жизни. Пока же, покуда ему позволено кичиться предками, он продолжит чувствовать правоту мыслей и поступков.

Полевой выразил уверенность, сообщив, что перед человеком всегда должны быть препятствия. Не может никто из людей пребывать в счастливом созерцании бытия, не подвергаясь горестям и лишениям. Это убивает стремление к достижению лучшего. Создай для человека условие в виде славных предков, которыми можно гордиться, притом самому не являясь даже близким их подобием, и будет он прозябать в никчёмности, грозя разрушить представления о силе страны. Так и в России любят поминать заслуги отцов, дедов и отдалённой родни, самостоятельно из себя ничего не представляя. Никакой потомок не имеет права оценивать свою жизнь по делам предков, и не стоит ни к кому относиться лучше, нежели как к нему по им же содеянному.

Род Увара Сарвиловича продолжит вырождаться. Сам-то Увар сошёлся с княжной, а вот дочь его – с лакеем, сын и вовсе спивается в деревне. Остаётся задуматься, что Увар неспроста живёт на широкую ногу. Может природа озаботилась, вложив в людей механизм, дабы они проматывали у них имеющееся, чтобы лишить такой возможности потомство? Ведь мучается Увар, не живя, только существуя. Он бессилен измениться, и значит к нему следует относиться с сочувствием.

Читатель Полевого уже понял: Николай взялся осуждать дворянство. Не нужны России такие дармоеды. Их следует сделать жупелом, ибо лучшие из них, конечно, заслуживают уважения и почитания, зато основная их часть представлена ничтожествами.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Терпигорев “Маша – Марфа” (1890)

Терпигорев Маша Марфа

Из цикла рассказов “Потревоженные тени”

В воспоминаниях Сергей не мог обойти Машу, очень ему в юношестве нравившуюся. Она приехала в дом Терпигоревых из монастыря, где пребывала с самого рождения. Её судьба сквозит печалью. Ей – по праву наследования – должно было отойти имение отца, будь для того у неё на руках соответствующая документация. Родная тётка решила её забрать из монастыря и всюду за собой возила. Вернее, скорее она предпочитала знакомить с Машей родню. Это стало важным именно в тот момент, когда дядя, бывший балагуром и душой всякой компании, неожиданно скончался, вероятнее всего в приступе меланхолии, должно быть одолевавшей его по ночам. Брачными обязательствами дядя, вроде как, не обзаводился, детей не имел, а значит временно имение переходило к его сестре, такой же безбрачной и бездетной. Следующим наследником мог стать сын разорившихся родственников, о котором никто давным-давно ничего не слышал. И тут появилась Маша, чьё происхождение известно со слов других, но точно быть установлено не может.

От тётки требовалось единственное – написать духовную. Когда она умрёт, Маша вступит в права на полное владение имением. Между тем, годы шли, духовная не писалась, это дело постоянно откладывалось на потом. Сергей очень переживал за Машу, узнавал как мог, пока не пришлось покинуть родных, уехав на обучение в гимназию. Но и там ему довелось познакомиться с парнем, приходившимся соседом тётке. Тот подробностей всех не знал, однако и он симпатизировал юной Маше. Что же, Сергею оставалось спешно возвращаться домой и стараться убедить тётку сделать от неё требуемое. К сожалению, того сделать не успел: тётку хватил удар, и она вскорости умерла. Дальнейшая судьба Маши выпала из внимания Сергея.

Как же жила Маша? И куда ей следовало пойти? Её лицо обезобразила оспа, прилипшая уже ко взрослой, замужества ей испытать не довелось. Хоть Сергей и предполагал: обездоленная Маша не сможет быть помещицей, свяжет жизнь с каким-нибудь аптекарем и так окончит дни, существуя в серости и унынии. Честно говоря, Сергей забудет о Маше. Вспомнит же однажды, Маша сама придёт в дом Терпигоревых. Теперь её принято называть матерью Марфой, ибо вернулась она в монастырь, там жила и временами объезжала округу, собирая подаяния на нужды религиозного общества. Неужели Маша так изменилась? Иного выбора всё равно не было. И теперь, будучи в зрелых годах, она не вспоминала и не жалела о былом. Да и не могла того делать. Может и Сергей помнит из своего юношества далеко не то, что было в действительности. Он тогда к ней излишне тепло относился, не замечая ничего, кроме собственного чувства.

Самое время посетовать на дворянскую долю. Впрочем, так ли много Марфа потеряла? Грядущая отмена крепостного права не могла сказаться на её благосостоянии мало-мальски лучшим образом. Отнюдь, приобретённое пришлось бы потерять, а то и созидать жизнь с нуля. Конечно, смотря какой ещё муж мог ей попасться. С иным-то горя хлебнула гораздо больше. А так, уйдя в монастырь, она нашла цель для жизни, вполне достойно существуя и делая полезное для себя и других дело. Сам Сергей ни к чему не принуждал читателя, лишь повествуя об утраченных возможностях. Разве трудно было тётке написать духовную? Она любила Машу, проявляла заботу, не сделав для неё самого главного – не обеспечила будущее.

Сергей вспомнил ещё одну тень собственного прошлого. И правильно сделал, решившись о том рассказать.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Терпигорев “В раю” (1890)

Терпигорев В раю

Из цикла рассказов “Потревоженные тени”

Плохое отношение помещика к крепостным – практически воспринимается обыденным явлением. Но имелись и противоположные случаи, о которых не особо принято говорить. Гораздо лучше вовсе искоренить крепостничество, так избавив большую часть людей от угнетения. Правда придётся пострадать и крепостным, обласканным судьбой. Впрочем, понимание ласки довольно относительно. Вместе с тем, эмансипация несла в себе существенное отрицательное значение – она губила души, не способные к самостоятельному существованию. Имелись и такие! Как раз о них Терпигорев взялся рассказать.

Быть вышивальщицей – тяжёлый труд. Грозит он слепотой в молодом возрасте. С ослепшими крепостными помещику делать вовсе нечего. Значительная их часть должна была претерпевать ужасное к себе отношение. Проще говоря, влачить жалкое существование. Однако, те, кто ценил их труд, создавали для них в меру идеальные условия. Таковые были заведены у бабушки Сергея, куда он часто наведывался. Но вот места пребывания слепых вышивальщиц ему видеть не доводилось. Ему было интересно, как они действительно продолжают жить. По рассказам родственников – они живут при сносных обстоятельствах, получают всё им нужное и проводят время в бездействии, либо греются под солнечными лучами.

Прежде знакомства со слепыми вышивальщицами, Терпигорев привычно дополнял повествование связанными по смыслу историями. Вроде бы у бабушки был в имении рай для крепостных. Но сама бабушка испытывала неудовлетворение поведением мужа, продолжавшим зажимать крестьянских девок. И хочешь, либо не хочешь, а предпринимать меры следовало. Потому, вместо рая, те девки попадали в ад – их отправляли на край имения, принудительно отдавали за пахаря, желательно недалёкого ума. Понятно, ни одна из девок повинна в интересе помещика не была. Воспротивиться или оказать сопротивление, значило разозлить хозяина. Тот и убить мог, случись ему прогневаться. Пусть и понёс бы за то наказание, но скорее символическое, порою и вовсе избегнув даже осуждения.

Крепостные находятся в положении, преодолеть которое они не в состоянии. Они полностью зависимы от воли помещика. Это раз за разом вызывает негодование Сергея, постоянно о том сетующего. Как можно отдать крепостную девку за пахаря-дурака, осознавая отсутствие за ней вины? Для Терпигорева подобное стало причиной напомнить, насколько шаг в сторону рая или ада оказывался малозначительным. Может потому в повествовании показана судьба двух сестёр: одна отправилась в ад, другая пребывала в раю. Да разве была существенная разница, ежели ад с раем не являлись воплощением крайнего наказания? Сомнительно ведь попасть в рай, будучи уже слепым.

Всё-таки Терпигорев увидит рай для слепых вышивальщиц. Это прекрасное место для человека, вынужденного в бессилии оканчивать дни в стороне от жизни. Добрая к искусницам хозяйка не забывала труда, давшего ей возможность созерцать лучшее из творений рук человеческих. Для вышивальщиц отвели закрытое помещение, их хорошо кормили и не чинили им препятствий в осуществлении досуга. Пусть досуг и заключался в прогулках в любое время. Жить бы слепым таким образом дальше, не случились вести – грядёт отмена крепостного права, значит нужно все семьи воссоединить. Это значило одно – принудительная обязанность разрушить рай. Хозяйке пришлось вернуть слепых вышивальщиц по домам. Сомнительно, чтобы им стало лучше от эмансипации. Иного для них не предусматривалось – без каких-либо исключений.

Конечно, добродушная хозяйка могла найти способ озаботиться о судьбе любимиц. Стоит предполагать, что Терпигорев досказывал по ставшему ему известным со слов других, нежели он тому был непосредственным очевидцем. Значит и читателю остаётся гадать. Предстоит и увериться – рай среди крепостничества казался достижимым.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Дневник провинциала в Петербурге” (1872-73)

Салтыков-Щедрин Дневник провинциала в Петербурге

Лучший способ заставить о себе говорить – плюнуть людям в душу. Неважно, как ты мыслишь на самом деле. Главное, добейся гневного отклика, чтобы у людей появилось стремление возмущаться твоим мнением, вплоть до желания тебя придушить. Ежели будешь действовать иначе, умасливать и обходить острые углы – никто и не задумается о твоей личности. Собственно, подобное поведение с древнейших времён служит на пользу всякому, кому нужна популярность. Будущие поколения, с той же пеной у рта, станут спорить о тобою совершённом, а многие и вовсе будут оправдывать. Что же, самобичевание у человечества не отнять. Вот и Салтыков задумал описать обыденность, на протяжении 1872 года публикуя в “Отечественных записках” “Дневник провинциала в Петербурге”.

Была поставлена задача описать столицу Российской Империи от лица неофита. Приехал в город человек из провинции, порядков не знает, куда пойти не ведает, чем заняться не предполагает. Он думает, что поплывёт по течению, таким образом не затерявшись в ритме Петербурга. А что есть столица? Это светская жизнь, походы на представления и весёлое времяпровождение, без осмысления поступков. Словно и не в России он оказался, подавшись в некое отдалённое от страны место, где действуют иные правила существования. Никаких тихих домашних посиделок с родными не будет, как и трезвого взгляда на действительность. Молодому человеку в Петербурге полагается в театры ходить, спиртное пить и с восходом солнца ко сну отходить.

Но такая жизнь – большая скука. Нужно будоражить общество, сыпать соль на раны и греметь на каждом углу. Лучшим способом для того во времена Салтыкова становился выпуск периодического издания, причём сатирической направленности. Газета должна стать рупором юной мысли, ужасая соотечественников затрагиванием проблематики их бесполезного бытия. Ещё лучше пропеть гимн сибаритам, показав тому же обществу прелесть жизни в роскоши. Если Россия того не поймёт, то столица подобное издание читать согласится.

Чем дальше Салтыков повествовал, тем глубже зарывался в стремление обозначить новые человеческие заблуждения. Иной раз Михаил мог остановиться на определённой теме, продолжая раскрывать её из очерка в очерк, вроде затронутой им прослойки общества – так называемых пенкоснимателей. К аллюзиям доступ в “Дневнике провинциала” был закрыт, поэтому современник без сомнения понимал, о ком Михаил брался рассказывать. Салтыков не испытывал опасений, данный цикл он публиковал под псевдонимом.

Прямым продолжением стали части произведения, написанные в 1873 году. Михаил дал им название “В больнице для умалишённых”. Первые главы были опубликованы в “Отечественных записках”, последняя осталась в архиве Салтыкова. Вполне разумным явилось решение поместить главное действующее лицо в учреждение для психически нездоровых людей. Поводом стало стойкое убеждение, что у него украли миллион. Поверить в столь явную выдумку столичное общество не могло, поэтому провинциала изолировали, пока он пребывал в бессознательном состоянии. В дальнейшем ему предстояло свыкнуться с изменившимися обстоятельствами существования. И для Михаила в том появилась возможность оправдать автора “Записок провинциала в Петербурге”, поскольку он будто бы взялся за написание продолжения, публикуя произведение “В больнице для умалишённых” под своим основным псевдонимом Н. Щедрин.

Читающая публика склонна видеть в сатире собственное присутствие. Потому, как не старайся создавать портреты, имеющие отдалённое сходство. Кому-то обязательно привидится истина, либо оную он примет за правду, никак не соглашаясь с прочими мнениями. Оттого и не сможет Салтыков завершить публикацию, получив упрёк в возведении хулы на лиц из великих князей.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Господа ташкентцы” (1869-72)

Салтыков Щедрин Господа ташкентцы

В применении аллюзий аппетиты Салтыкова были непомерны. Он прямо испытывал эзопов язык на прочность, измыслив для повествования свой собственный мир, отдалённо напоминающий Россию. Михаил под помпадурами понимал губернаторов, под митрофанами – дворянство, под ташкентцами – особо ушлых чиновников, склонных к поиску личной выгоды во всём им подвластном. О последних он сложил цикл из статей, написанных с 1869 по 1872 год. О самом Ташкенте он не сообщал. Данный город послужил примером, как став частью Российский Империи, можно было подвергнуться опустошению жадными до всего руками. Таковая ситуация имела широкое распространение по всей стране, но Ташкент стал тому очередным доказательством.

Помимо разделов “От автора” и “Введение”, “Господа ташкентцы” включают следующие статьи: “Что такое ташкентцы?”, “Из воспоминаний одного просветителя” (в двух нумерах), “Митрофаны”, “Ташкентцы-цивилизаторы” и “Ташкентцы приготовительного класса” (в четырёх параллелях).

Дабы понять содержание, лучше быть современником Салтыкова, иначе аллюзии Михаила останутся не до конца понятными. Конечно, можно представить, что Салтыков писал на вечные темы, будто в России всё в той же мере, словно ничего не меняется. И даже увериться в полной правоте сего суждения. Однако, в государстве случались изменения, поменялось и мировоззрение людей. Если в чём и сохранялось соответствие с прошлым, то в общих чертах. Это понятно уже из-за, допустим, такого факта, как искоренение дворянства. Собственно, митрофанов в России не осталось. И снова читатель может возразить, указав на людей, с особым взглядом взирающих на карьерную лестницу. Что же, митрофаны сделали осью своего существования табель о рангах, проявляя к ней чаяния и печали, думая лишь о необходимости стать рангом выше.

Хорошо, а кто всё-таки является ташкентцами? Это обитатели ташкента, то есть такого поселения, где нет ни учебных, ни просветительных учреждений, зато стоит в центре острог. И нет там тех учреждений по причине их ненужности непосредственно ташкентцам. Им проще завести подсобное хозяйство, брать им вовсе для него не нужное, созидать вокруг себя пустоту и исчезать, ничего толком своим присутствием не сообщив. В том их основное отличие от митрофанов, которым главное меньше сделать и успокоиться, закинув ноги на стол. Ежели митрофан способен удовлетвориться малым, только бы ранг выше имел, то ташкентец будет поглощать всё больше и больше, невзирая на перспективу оказаться вовсе без всего.

В 1872 году стал перед Салтыковым вопрос: как развивать повествование дальше? Может лучше рассказывать о чём-то другом, более доступном пониманию читателя? Как пример, вернуться к помпадурам. Это не настолько трудно будет осмыслить, как аллюзии на дворян и чиновников. Да и возвести хулу на всех не получится, поскольку не каждый на службе думает определённым образом, чего не скажешь о губернаторах, среди которых редко встретишь человека иного склада ума, нежели им всем присущ. Потому дальнейшее внимание будет приложено к сочинению “Помпадуров и помпадурш”.

И всё же, Салтыков попытался практически представить ташкентцев, сочинив несколько набросков. Результат вышел у него неудовлетворительным. Начатое он не сумел довести до конца. Да и выходили у него скорее митрофаны, мало отличимые от фонвизинского недоросля. Продолжать повествовать, подражая сказанному за девяносто лет до Салтыкова, оказалось лишённым смысла. Видимо поэтому, как и по некоторым другим причинам, Михаил окончательно решил прекратить работу над циклом. К тому же, он был излишне прямолинеен, ежели всё-таки выступил за персонификацию, взяв за основу не совсем аллюзию, а прямую отсылку к реально существующему городу.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Терпигорев “Тётенька Клавдия Васильевна” (1889)

Терпигорев Тётенька Клавдия Васильевна

Из цикла рассказов “Потревоженные тени”

Среди родни Сергея имелась тётя Клёдя… Клавдия Васильевна, губившая крепостные души, занимавшаяся скопидомством и ссужавшая деньги. Никто её не любил, но многие были ей обязаны. Когда не к кому было больше обратиться, просили о помощи как раз её. Она не отказывала, всегда шла на встречу… если бы не выставляемые ею требования. Прослыв за последнюю надежду, именно она заставляла злиться на неё должников. Вроде бы и не к чему высказывать по её адресу осуждения, если бы не случилась Крымская война, послужившая тёте Клёде источником дополнительного дохода – она принялась за продажу крестьян, изыскивая в том ощутимую выгоду.

Сергей прямо сообщает – прежде ему доводилось становиться свидетелем продажи имений вместе с дворней. Теперь же он узнавал для него неприятное. Оказалось, что можно продавать крепостных отдельно не только от имений, но и вообще от семей. С Крымской войной делать то оказалось ощутимо выгоднее. Каких только афер с призывом в армию не совершали. Мещане, не имевшие крестьян, оных выкупали и отправляли воевать вместо себя. Им-то и способствовала Клавдия Васильевна своей деятельностью. Более того, по уговору, ежели крепостные выживали, они возвращались обратно под её владение.

Как же жила тётя Клёдя? В оставленном на её попечение имении она показывалась редко. Чаще разъезжала по домам должников, останавливаясь ровно до того срока, пока не будет выплачен долг, либо перезаключён договор с начислением новых процентов, либо дело переходило в суд, чаще означавший полную продажу имущества. Поэтому должники шли на разорение, всячески пытаясь отсрочить платёж. Порою они сами доводили себя до крайности, только бы откупиться от жадного взора Клавдии Васильевны, пусть бы она покинула их дом.

Заезжала Клавдия Васильевна и к Терпигоревым, проведать мать Серёжи – свою кузину. Семейство Терпигоревых перед тётей Клёдей долгов не имело, жило чинно и благородно, и крестьян не думали продавать, как и не покупали. Существовали они тем же укладом, каковой достался от предков. Привозила с собой Клавдия Васильевна племянника – весьма болезненного мальчика, чьё самочувствие вызывало постоянные опасения. Страдал он скорее душевными переживаниями. И не мог тот мальчик придти в себя, находясь рядом с тётей Клёдей. Тётя словно и не заботилась о нём, хотя проявляла всяческое внимание.

Что же, Клавдия Васильевна не изменила своим привычкам до смерти. Для чего она наживалась на людском горе – непонятно. Выжимая соки из должников, отправляя крепостных на войну, сея кругом страдания, порождая к себе ненависть, она будто не задумывалась о будущем. Ведь ей предстоит умереть. Кто тогда придёт на её могилу? Разве только увлажнить почву, хоть и не слезами, зато от души, пожелав основательно прожариться под присмотром чертей. Разве лишь на племянника оставались чаяния тётя Клёди. На это Терпигорев возразит, указав на скорую смерть и племянника, пережившего Клавдию Васильевну на несколько лет.

Конечно, тётка Серёжи существовала бы одинаково хорошо, даже не будь она помещицей. Продавать крепостных по законодательству не запрещалось. На войну или в услужение – дело непосредственного владельца душ. Даже наживаясь, она продолжала плодотворную деятельность. Будучи человеком со столь неприятным нравом, Клавдия Васильевна и не должна была задумываться о будущем. Сергей может укорять, высказывать недоумение, говорить о неблагоразумии такового отношения к людям. Однако, сколько уже сказано и перерассказано, но взывать к справедливости никогда не оказывается полезным для общества. Просто, если есть возможность заработать малое, в том числе и при том бесполезное, оно всё равно будет заработано.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Терпигорев “Дядина любовь” (1889)

Терпигорев Дядина любовь

Из цикла рассказов “Потревоженные тени”

Рабы страстей – такова характеристика дворянства России накануне отмены крепостного права. Чего они хотели от жизни? Пожалуй, ничего. Имения они спускали игрой в карты, не отдавая себе в том отчёта. Не разменивались и человеческими жизнями, за имениями закреплёнными. Дворяне быстро горели и ещё быстрее внутренне выгорали. Осудить их было некому, ибо таким было определённое за ними право. Для Терпигорева это стало поводом написать о дяде. Тот жил в Петербурге, завёл связь с юной актрисой и соизволил её привести в родовое поместье. Что случилось дальше – трагедия, стоившая жизни четырём.

Подобную связь родственники осуждали. Пусть девица красива, занятна манерами, но она не принадлежит к кругу дворянства. Даже с дворней обращаться не умеет, ласково просит об одолжении уделить ей внимание, сделав нечто определённое. Крепостные над этим посмеивались, не видя в ней способности стать барыней над ними. Впрочем, спорить с ней не дозволялось, поэтому следовало угождать прихотям. И как-то захотелось девице прокатиться на лошади, причём по тонкому льду. Дальнейший ход событий должен быть ясен. Девица провалилась, её ели спасли, теперь она лежит в горячке, беременность преждевременно разрешилась выкидышем.

Первый поступок хозяина – он высек сопровождавших девицу людей. Высек так, что один помер сразу, второй – немного погодя. Убивать крестьян тогда уже не допускалось, из-за чего дяде Сергея пришлось подговаривать доктора и писать множество сопроводительных бумаг. В любом случае, серьёзного наказания он бы не испытал. Сергея возмущало другое. Девицу отговаривали ехать по тонкому льду, она настояла. Пострадала ведь по собственной воле. И отказать в её намерении дворня не могла. Значит, смерть для них – несправедливый результат гнева рассвирепевшего хозяина.

Но не это стремился показать Терпигорев. Поступок дяди некрасив и ужасен. Да нужно проследить за последующими событиями. Девица продолжала хворать, у неё открылась горлом кровь, всем стало ясно – больна чахоткой. Следовательно, конец её близок, суждено ей умереть в возрасте восемнадцати лет. Горевал ли дядя Сергея? Отнюдь, он спешно уехал в Петербург, оставив умиравшую на попечение своей родни. Она и скончалась как раз в доме Терпигоревых.

Что же с дядей? Оказалось, он взялся за ум и нашёл пассию с состоянием. Что ему мешало поступить так раньше? Видимо, каждому человеку следует пережить яркое любовное чувство, связанное с часто его сопровождающим разочарованием. Осознав, насколько бессмысленно жить в согласии с чувствами, дядя Сергея перестроился на позицию рационально смотрящего на действительность. Так звучит оправдание его поступков со стороны читателя. С другой стороны – дядя был обязан понести наказание, виновный в смерти хоть и не четырёх, но двоих точно, причём доведённых до смерти его собственными руками.

Терпигорев постарался обсудить и ещё одну проблему. Как он должен отныне смотреть в глаза дяде? В прежней мере отвечать ему любезностью не получится. Так поступать – равносильно признанию его деяния за обыденное, вполне допустимое и порицанию не подлежащее. Ничего подобного Сергей и помыслить не мог. Несмотря на тогда ещё малый возраст, он тяготел к справедливости. Всякий человек достоин жизни, никто не может самовольно убивать людей. А если так поступает, к нему обязательно следует применять смиряющие нрав меры. Обстоятельства прошлого тому не способствовали. Посему, убив, дядя словно и не совершал такого, вследствие чего он обязан понести наказание.

Оставалось надеяться, в России больше не возникнет аналогичных обстоятельств, когда на противоправные деяния общество будет смотреть сквозь пальцы.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 4 69