Метка: модернизм

Есть ты — и есть я. Ты думаешь об одном, я — о другом. У тебя одни интересы, они не совпадают с моими. Беда же в том, что я и ты — это тот, кто повествует от лица Натали Саррот. Этому, будем его в дальнейшем называть «мы», приходят в голову разные мысли, которые они стараются совместно переварить. Диагноз тут ясен и понятен — шизофрения. Может запущенный случай энцефалопатии сложного генеза, переходящий в старческую деменцию, либо к оной уже подошедший. Как о том судить? Разве только в стиле изложения, предложенного читателю. Ничего предложено не было. Нет ни одного суждения, на которое можно опереться. Слова льются потоком, ни к чему не побуждая. Это даже не художественная литература, скорее множество обрывков, собранных под обложкой данного произведения. И если читатель их прочтёт, посчитав за снизошедшую на него благость, то дорога ему в дом с жёлтыми стенами, где он узнает множество других историй, что покажутся за непревзойдённые.

Чего мог желать читатель, которому в руки попало произведение Натали Саррот? Прочитать нечто, написанное увлекательным и живым языком. Того найти в тексте не сможет. Если о чём и подумает, то о том, насколько он себя не любит, вынужденный знакомиться с подобного рода литературой. Тут стоит говорить об издевательстве со стороны писателя. Но ничего с этим не поделаешь. Такова данность литературного процесса, в определённые периоды существования стремящегося уйти от какого-либо понимания. Обычно в таких случаях говорят: творец должен показать пример способности создавать подлинно интересные к чтению произведения. Хоть возьми того же художника Малевича. Геометрическое изображение? К тому же исполненное в разных цветах. Чёрные, красные и белые квадраты. Чуть больше и понятнее на картине «Скачет красная конница». При этом, есть картины, написанные по классике. Аналогично с Пикассо. Мог творить удобоваримо и понятно, предпочёл уйти в иное осмысление. Можно найти подобное и среди мастеров художественного слова. Да вот касательно Натали Саррот — отыскать образчик чтения ещё не удалось.

Бесконечный «новый роман», как оправдание непосильной ноши. Это можно вообразить за сизифов труд. Сколько бы не пыталась Натали Саррот затолкать камень на гору, он неизменно скатывался назад. Она бралась за дело снова, ничего не меняя в литературном процессе. С тем же усердием толкала камень, желая установить его на твёрдое и ровное основание. Камень неизменно скатывался. Может следовало сперва подготовить сам камень? Или подготовить для него дорогу? Да хоть сгладить вершину горы. После делая усилие для достижения желаемого результата. Ничего подобного. Тогда можно было попросить помощь. Всякое дело спорится, стоит за него взяться сообща. Натали Саррот поняла эту истину на собственный манер, разделив сознание на «мы». То есть Сизиф отныне толкал камень в гору, занятый разговором сам с собой, вторя себе, насколько он себя не любит, раз вновь и вновь толкает камень. Читателю не нужно это как-либо понимать. Просто Саррот имела желание писать сугубо таким образом.

Так может не всё понятно читателю? Не сделано усилия разобраться со смысловым наполнением? Следует отыскать содержание, о котором повествует междустрочие? Для этого Натали Саррот должна была написать самую малость, от которой читатель мог оттолкнуться. Получилось на редкость отталкивающе. Из чего читатель сделает единственный вывод — потому напрасен труд Сизифа, поскольку нет необходимости в том камне, который он всю жизнь пытался затолкать на гору.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель может рассказывать ёмким, сочным и лаконичным языком, как Дуглас Адамс в «Автостопом по галактике», где Земля стала проектом мышей, желавших получить от суперкомпьютера самый главный вопрос бытия. А может писатель излагать подобно Гюнтеру Грассу — пространно, запутанно и словоизбыточно. Выбор за читателем, чего он хочет — лёгкого и умного чтения, способствующего пробуждению важных вопросов, либо с нагромождением всего и вся, чтобы попытаться вычленить хотя бы нечто, на основе чего сделать какие-либо далеко идущие выводы. Если склоняется к последнему, может смело приниматься за чтение «Крысихи». Только должен быть готов к безудержному потоку сознания, не знающему ограничений. У Грасса хватает парадоксов, от которых закружится голова. Причём, это произойдёт от чрезмерной надуманности.

Всегда есть здесь и сейчас. Прошлое — безвозвратно ушло, допускающее многовариантность понимания. Будущее — неопределённо, каким бы достижимым оно не казалось. Грасс решил перемешать всё в кучу. Он расскажет обо всём, не начиная с самого начала, скорее выхватывая потребовавшиеся ему моменты. С первых страниц читатель понимает, представленный мир рухнул. Земля вымерла в результате антропогенного воздействия. Приходится быть где-то вне её, видеть сны и общаться в оных с крысихой. Данная крысиха расскажет о многом, отчего-то ей известном. Причём знает как о событиях зарождения Вселенной, так и сложности жизни крыс при динозаврах, ведает и про дела Ноя, отказавшегося взять крысиную пару на ковчег, что не помешало им выжить и оставить помёт на Арарате. Почему бы не рассказать, как крысы сопровождали армию Наполеона в походе на Москву? Где ещё могли отметиться крысы? О чём пожелает, о том Грасс обязательно счёл нужным рассказать, не чураясь сказочных сюжетов, вроде заклинателя крыс. Насколько такого рода фантазии могут быть интересными читателю?

Неоднозначно читатель воспримет часть, где Грасс проводит сравнительные параллели между крысами и евреями. Ещё более неоднозначно, когда крысы-протестанты вступят в жаркий спор с крысами-католиками. Из всего этого можно делать определённые выводы, пожелай читатель размышлять о тексте более, чем ему предлагает непосредственно Гюнтер Грасс. Всё столь же странно и малозначительно, как авторские отступления в дебри. Внимать неумеренное количество страниц о проблемах с мочевым пузырём, о сложностях использования катетера для отведения мочи. Для чего читателю такие отступления? Или мир настолько сошёл с ума, отчего его оказалось не жалко уничтожить? Да вот внимая таким книгам, немудрено разжечь костёр, найдя для них хотя бы такую пользу. Причём, сколь бы это странным не звучало, значительную часть страниц из «Крысихи» щадить точно не следует, пусть лучше послужат на подлинно благое дело — обогреют людей в миг холода, печали и усталости от бессодержательного наполнения.

Единственный момент, правильно затронутый Грассом, — человеческое стремление избавляться от крыс. Неважно, насколько крысы необходимы, как и любой живой организм, занявший пригодную для своего существованию нишу. Важно именно желание человека избавляться от следствия, не пытаясь бороться с причинами. По Грассу получается, что это является для крыс насущной проблемой, не считающих своё существование помехой для человечества. Наоборот, не будь крыс, не вымерли бы динозавры, не получили бы развитие теплокровные, и не быть тогда человеку. Да как уже было сказано, всегда есть здесь и сейчас, прочее — предмет для бесплотных разговоров. Впрочем, такой разговор с читателем Грасс ведёт на всём протяжении повествования.

Как же поступить? Уговорить доброго человека отсеять лишнее, предоставив выдержку в достаточном объёме, чтобы чтение доставило удовольствие. Потому как нет ничего интеллектуального в чтении книги, наполненной ворохом из спорных предположений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Филиппины — это более трёхсот лет под владычеством Испании, пять десятков лет — под контролем США, несколько лет — под властью Японии. Теперь же — независимое государство, впитавшее традиции приходивших и уходивших народов. Часть из филиппинцев поныне тесно себя ассоциирует с иными странами, как тот же Мигель Сихуко — тяготеющий к США. Всё это породило расслоение общества. Среди прочих особо выделялись илюстрадос — просвещённые. Эти люди получили европейское образование, но душою ратовали за обособление Филиппин под самостоятельное управление. К чему это привело? К падению власти Испании, к последовавшим американо-филиппинским войнам, означавшим переход под власть США вплоть до 1946 года. Но о том если кто и задумывается, то сами филиппинцы. В сознании прочих — никто о том никогда даже не думал. И вот Мигель Сихуко, проамериканский писатель, взялся написать сюжет о человеке, загадочно погибшем на территории Америки. Было ли это убийством? О том словно бы Сихуко и взялся рассказать.

Читатель должен понимать, Сихуко пишет мистификацию. Если бы придуманного им погибшего писателя желали убить за желание рассказать миру о коррупции и кумовстве на Филиппинах, то за аналогичное убили бы и самого Сихуко, раз он взялся о том так смело рассказывать. Но всем сразу стало понятно — Сихуко писал мешанину из обстоятельств, в которые никто не станет вникать. Читателя уже давно не удивишь, если в начале произведения демонстрируется труп. Что с того? Это якобы именитый филиппинский писатель. Допустим. И что с того? Этот писатель будто номинировался на Нобелевскую премию по литературе в 1988 году. Разве? Прошло всего лишь двадцать лет из полагающихся пятидесяти, когда будет оглашён список из номинированных. Ежели так, то насколько Сихуко правдив в остальном приводимом в тексте изложении?

При раскрытии серьёзной темы нужно быть лаконичным и последовательным. Сихуко словоизбыточен и растекается мыслью по древу. Оглашая обстоятельства филиппинской политики, сложившейся после ухода из страны американцев, Сихуко словно сожалеет о случившемся, будто желая возвращения былых лет. Если Филиппины не могут наладить жизнь самостоятельно, пусть этим займутся другие: именно такое послание читатель видит между строчек. При этом, непосредственно выдуманный и погибший писатель раскрывается через придуманную для него биографию. Первой его книгой стало повествование о войне филиппинских крестьян против американских захватчиков, после громко прогремел статьёй, называющейся как-то так — «За что Господь заставляет нас пердеть». Текст перемежается в хаотичном порядке, где мысли рассказчика уходят в прошлое Филиппин и возвращаются в настоящее. Между делом читатель узнаёт, как пьяный опорожнил содержимое кишечника в кастрюлю.

Насколько вообще представленный вниманию писатель мог быть удостоен внимания? Если исходить из версии Сихуко, такого человека лучше обходить стороной. Второго настолько отталкивающего типа можно вовсе не найти. Да и насколько следует опираться на мнение самого Сихуко по предлагаемым к обсуждению вопросам? Как уже сказано, Сихуко — проамериканский писатель. Это хотя бы ясно по его отношению к Китаю. Зачем вообще было вспоминать про соседа Филиппин по северным морским территориям? Тем более с осуждением, будто Китай погрузился в темноту, перестроив политику под коммунистический режим. И ни слова про то, как США погрузили в темноту сами Филиппины, в течение пятидесяти лет не думая предоставлять право на самоопределение.

В какой-то момент читатель устанет от авторских сетований. Сколько можно? Сихуко чрезмерно противоречив. Страницы его книги вместили множество разрозненной информации. Такую книгу следует прочитать и забыть. Но это не значит, что не следует уделять внимание Филиппинам и их истории. Есть другие писатели — в том числе подлинные илюстрадо, писавшие на больные для общества темы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

К чему и для чего пишут книги авторы, подобные Энн Энрайт? Если бы в подобном виде излагал, допустим, Лев Толстой, то какого рода страсти могли у него происходить? Анна Каренина под поезд тогда бы бросилась не из ревности к Вронскому, а потому как у Вронского, простите, половой орган отреагировал на рядом стоявшую женщину. А Родион Раскольников у Достоевского совершил бы убийство сугубо из желания реализовать половое влечение хоть на ком-то и хоть в каком угодно состоянии. Внимал бы всему этому читатель с той же степенью интереса? А вот у авторов, подобных Энн Энрайт, это почему-то считается за вполне уместное. Тогда как нет самой истории, которая бы рассказывалась понятным для читателя языком. Поистине, всё смешалось в доме Европейском, только там каждая семья несчастлива одинаково, судя по авторам, подобным Энн Энрайт. И ладно бы это было случайным совпадением. Однако, это словно типичное явление.

Что хотят, чтобы читатель увидел? Как складывается понимание жизненных процессов, к чему побудила смерть человека, умершего от последствий алкоголизма, скорее всего выраженного психиатрическими отклонениями. Конечно же, причины печального исхода нужно искать, начиная с детских лет. Виною, отчего бы и нет, следует признать отсутствие внимания со стороны взрослых. Дети были представлены сами себе. Они не знали, как их воспитывали, занимались ли их здоровьем, для какой вообще цели в жизни готовили. И будь оно дальше таким же, сплетаемое в хронологически выверенное повествование. Да вот автор решает — а может причина глубже? Например, повинны детские годы бабки и деда. Ежели так, надо теперь про них рассказать. Между делом можно описать выход головки за крайнюю плоть.

Жил умерший безрадостно. Пристрастился к вину. Работал санитаром в онкобольнице. Насмотрелся на страдания людские, переносил ампутированные конечности. И тут же — рассказчица вспоминает про случившуюся у неё менопаузу. Затем возвращение к детству умершего. О чём же ещё вспомнить, как не каждый случай опорожняемого им мочевого пузыря и кишечника? Хорошо бы описать побольше моментов, имеющих отношение именно к этому. Так может мал был и соображал плохо? Хотя к восьми годам пора уже преодолеть орально-фекальную стадию развития.

Внезапно — воспоминания о Венеции. Рассказчицу преследовал мужчина. Или ей это казалось. Но думала она — о преследовании. Какая причина такого поведения мужчины? Правильно, эрекция. Пока убегала, думала про мерные стаканчики для спермы, ещё и про то, как мужской половой орган будет помещаться в горле. Или вот — едет в поезде, рядом мужчина. И у этого эрекция? А как же! Рассказчица всё думает, как его толстое достоинство елозит под штанами.

Может читатель излишне придирчив? Так ведь изначально о том и сказано, насколько велик перекос в изложении у Энн Энрайт. Если все описанные подробности убрать, и те, о которых не было упомянуто, то от повествования останется небольшого размера повесть. Разве нет? Вот немного про брата, о диабете, невзирая на который он не желал избавиться от пагубного пристрастия к алкоголю. Это как прелюдия к описанию чьих-то вялых гениталий. Читатель уже волен задуматься, ежели ему доведётся столкнуться с автором, придётся стыдливо прикрыть область паха и просить смотреть в другую сторону, иначе станешь в её глазах озабоченным.

Тяжела читательская доля! Благо подобного рода литературу не переводят на языки, где такое содержание просто не смогут принять без осуждения.

Но за одно точно можно похвалить автора — за поддерживание традиционных отношений между мужчиной и женщиной. Будь иначе, тогда книга вызвала бы ещё больше омерзения. Понять бы иной момент — зацикленность рассказчицы на сексе с мужем. Говоря о восьмилетнем брате, о его детстве, тут же про своего мужа, с которым хорошо бы заняться сексом. После про беспутство матери, об отце. Ну, и если отец — муж матери, то и про секс между ними следует обязательно рассказать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель не может не писать, особенно когда ему необходимо писать, в силу, допустим, заключённого договора с издательством. Хорошо, если требуется писать по одной книге в три или пять лет. Хуже, если каждый год. Ещё хуже, если по две-три книги за год. Но порою получается создать дельное. Да вот чаще — бесполезное. Поэтому приходится в очередной раз признать — Пелевин поторопился. Берясь повествовать, Виктор находил нужные ему идеи, перерабатывая на собственный лад, давая новое воплощение. Только кто будет это воспринимать адекватно? К сожалению, такого рода литература интересна узкому кругу читателей, кому приходится по нраву всё с метками «альтернатива» и «трэш».

Читатель знает, есть в России писатель, предпочитающий описывать будущее, в котором опирается на далёкое прошлое, отчего у него на страницах соседствует развитое общество со скоморохами, стрельцами и прочим из тех же исторических преданий. Собственно, Пелевин вписывает себя в ряды о том же пишущих. Повышая уровень фантазии, Виктор довёл повествование до абсурда, измыслив пространство, смешав электронную среду с обыденной, отчего миром заправляют не какие-то там рептилоиды, а законсервированные умы, помещённые в особого рода раствор. Впрочем, продолжая фантазировать, Пелевин довёл повествование до тех самых рептилоидов, только под видом языка-паразита, придуманную им форму объяснения вампиризма.

Смешивая вполне, быть может, пригодное к возможному существованию при определённых допускаемых предположениях, Пелевин всё больше уходил в созерцательный абсурд. Хотелось ли ему продолжать повествование? И был ли у него выбор? Выбросить всё в мусорное ведро, заново переписав с большей осмысленностью. Или Виктор обязан был творить, потому как поджимали сроки? Играл ли он в игру, либо смотрел художественный фильм, но Виктор продолжал наполнять страницы сумбурным изложением. Уже первая внутренняя история убивала интерес к продолжению чтения. Вторая история — его полностью хоронила. Перед читателем фантасмагория виртуальных миров, где был абсурд, доведённый до крайней степени. Если его как-то и получится охарактеризовать, то сюрреализмом несбыточности.

Как читатель должен воспринимать историю, где на его глазах реализуются фантазии японских мужчин начала двадцать первого столетия? Организуется тотализатор, на котором сходятся в поединке секс-куклы, воплощающие собою дух борьбы великих воинов древности. Может в качестве реализации на экране с помощью компьютерной графики или в виде аниме — это будет смотреться в какой-то степени восхитительно, но там никто и не задумается о необходимости придать подобному хоть что-то, кроме оценки за спецэффекты. Как тогда быть читателю, на которого изливается река беспощадно ковайного под видом стремящегося казаться за кавайное?

И это только две предлагаемые ко вниманию внутренние истории, тогда как согласно содержания их число равняется семи. Где читатель должен найти силы, чтобы продолжить с ними знакомство? Сможет ли он их найти? Или проще отказаться от чтения, сконцентрировавшись на более удачных книгах Пелевина? Да хоть вернуться к раннему, написанному без спешки. Или остановить ход мысли, задумавшись, к чему и для чего продолжал писать Пелевин, переключившись на создание абсурдных историй, из которых всё равно нет необходимости вычленять цельное зерно. Хотя бы по той причине, что нет в обществе ограничений, которые следует обходить. Перед Пелевиным не было цензурных запретов, кроме, разве только, внутреннего цензора, который ему запрещал писать доступным для понимания способом.

Никто ведь не скажет, будто Виктор Пелевин — это Салтыков-Щедрин наших дней. Тогда зачем это всё вокруг да около?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

А не написать ли мне книгу? Должно быть решила Киран Десаи. И как это лучше сделать? Книги ведь пишутся просто — берёшь в руки писчий инструмент. Остальное складывается само собой. Будет удивительным, если к написанию прилагались малейшие старания. История сама сложится, пусть хоть в виде потока сознания. О чём лучше начать? Об Индии. Что же знала Киран об этой стране? Это её родина. О тех днях остались воспоминания, преимущественно — негативные. Но всегда проще писать об испытанном, или о чём узнал от то испытавших, или, хотя бы, слышавших от тех, кто слушал от кого-то, как кто-то рассказывал, будто сам видел и участвовал. Так сложилось «Наследство разорённых», ещё и ставшее удостоенным Букеровской премии.

Киран не пишет — рубит. Коротко. И ещё раз коротко. Что не предложение — коротыш. Выискивает в сознании нечто, способное пробудить поток к дальнейшему по мыслям движению. Вот есть некто, не умеющий заваривать чай. Великое искусство — скажет читатель — заварить чай, особенно пакетированный. У Киран этот некто не способен даже к такому завариванию чая. Скорее просто нальёт молока, а там — будь как будет. И… вдруг! Прыжок! 1986 год. Противостояние Непала и Индии. Горы и предгорья! Там чай — и тут чай. Дарджилинг! До сих пор, поговаривают, идёт борьба, чей чай более Дарджилинг. Но не до чая тогда было. Это после. Да и противостояние Непала с Индией после. Важно другое.

Что важно? Где и сколько индийцев живёт. Знает ли о том читатель? Может догадывается. А где самая северная лавка индийских товаров? Киран Десаи знает, считая важным о том рассказать. И вот уже пятая глава. В сюжете ничего не было. И тут ничего нет. Куда дальше плыть по потоку мыслей? Давайте в Советский Союз. У кого-то папа — космонавт. Учился в России, постигал ремесло полёта, готовился отправиться в космос. И… вдруг! Прыжок! 1955 год. Хрущёв посетил Кашмир, объявив его частью Индии на вечные времена. И… вдруг! Прыжок! Обратно — к человеку, готовящемуся осваивать космос. И… вдруг! Прыжок! У описываемого лица внизу напрягается плоть. Стыдоба! — скажет читатель. — Западенщина развратная! А ещё про Советский Союз речь велась, про космос, про товарища Хрущёва, посетившего Кашмир.

Как не сказать про босоту индийскую? Сказав, Киран вспомнила про противостояние непальцев индийцам. Решили они набеги устраивать. Обидно им — не досталось им щедрот британских. Воевали, понимаешь, гурки за торжество Её Величества, жизни не жалели, а им за то — памятник в Лондоне и вечное забвение в остальном. Ни больниц не построили им британцы, ни школ, ни заводов. Разве может чайные плантации оставили. Тут бы Киран вновь про Советский Союз вспомнить. Ведь будь гурки сторонниками советской власти, были бы у них больницы, школы, заводы и чайные плантации, за исключением памятника в Лондоне. Да не стала о том рассуждать Киран, потому как ничего такого за Советским Союзам никогда не видела, потому как и не желала задаться такой целью, видя лишь бедственное положение гурков, вынужденных искать справедливость в набегах.

Киран продолжала нестись в потоке мыслей, чем-то ещё наполняя содержание. Читатель же думает, каким образом творения, подобные «Наследству разорённых» чего-то добиваются. Дело в узком выборе? Или проблема в поставленных изначально условиях, когда крупные издательства свои интересы лоббируют? Или другая какая причина имеется? Посему остаётся сказать лишь сакраментальное — ни о чём и ни к чему.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В чём ошибка Маркеса при описании жизни Боливара? В нарушении хронологии изложения. Если текст пересмотреть заново, расставив содержание в соответствующем порядке, могла выйти в меру удобоваримая биография. Тогда бы читатель начал внимать с предков, частью прибывших из Африки. Это гораздо важнее к пониманию, нежели концентрация на проблеме с дефекацией. Безусловно, всякий человек испытывает проблемы со здоровьем, только не всегда они важны для понимания. Да и Боливар у Маркеса умирал от старости, настигшей его в возрасте сорока шести лет. Перед читателем разбитый старик, бывший уверенным, что жить ему осталось буквально до лета. В голове показываемого человека бродили разные мысли, чаще в виде тех самых фрагментов, как их решил показать Маркес. Но можно точно сказать, получилось именно художественное произведение, а не биография.

Эпизоды детских лет пройдут мимо желания их понять, как и сны представленного вниманию Боливара. Гораздо важнее видеть суть произошедших изменений в мировоззрении. Маркес рассказал об этом так: когда Южную Америку исследовал Гумбольдт, в числе прочих он имел знакомство с Боливаром, тогда же ему сказав, как важно освободить континент от Испании. Связано ли это с антипатией Гумбольдта, либо влияние оказала продажа Наполеоном американским Соединённым Штатам крупных земельных владений в Северной Америке, именуемых ныне Луизианской покупкой. Маркес отразил это в виде сомнения Боливара, тогда ещё не допускавшим мысли об изменении бывшего на тот момент положения. Тогда почему Маркес не отразил влияние Наполеона на саму Испанию? Так как именно это способствовало изоляции южноамериканских колоний, на краткий момент представленных самим себе, что побудило население заявить о праве на создание собственной государственности. Надо понимать, Боливар на исходе жизни о том уже не вспоминал.

Читатель должен обязательно отметить отсутствие на страницах темы влияния церкви на проводимую Боливаром политику. Это если о чём и говорит, то об отношении Боливара в стан федералистов. Маркес, опять же, слабо отразил рост напряжения между федералистами (либералами) и централистами (консерваторами). Поэтому не станет понятно, почему имелись расхождения во мнениях между Боливаром и его соратниками. Делая общее дело, они расходились в частностях. Так Боливар желал видеть всю Южную Америку в качестве единого государства, тогда как, например, Сантандер считал подобное образование чрезмерно великим. Насколько такое расхождение во взглядах могло способствовать проявлению жестокости между соратниками? Тот же Сантандер, в возрасте двадцати восьми лет, участвовал в покушении на Боливара, самим Боливаром впоследствии помилованный, наказанный ссылкой в Париж. Всё это следовало вывести в равномерно понятных для читателя тонах. Вместо чего приходится постоянно переноситься вперёд и назад, как это будто бы вспоминал уже постаревший Боливар.

Интересен путь Боливара. Из обрывочных воспоминаний читатель видит постоянные передвижения, смутные рассказы о боевых действиях, ещё более смутные рассуждения о политических аспектах, когда Боливар признавался за должного быть надо всеми, вместе с тем — никем не поддерживаемый. Являясь вечным президентом, он же проигрывал на выборах, уступая место другим. Что в этом ещё важно, так это сложность политики Южной Америки, где последующие президенты сменялись с такой частотой, отчего надо обладать недюжинными способностями, дабы хотя бы кого-то из них запомнить. В этом плане личность Боливара особая, чьё влияние до сих пор никем не оспаривается.

О разном рассказывал Маркес. Акцентировал внимание не только на политических моментах и на проблемах со здоровьем. Из-под пера выходил портрет человека, сделавшего в жизни многое, уставшего за пять десятков прожитых лет, надломленного постоянными противоречиями внутри общества.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что происходит с миром, в котором разрушаются понимания идеалов прекрасного? Ничего. Должно восприниматься за привычное, когда следует искать прекрасное, даже в полном отсутствии оного. Вот нанесло на британский берег литературные творения 2005 года, среди которых было и произведение Джона Бэнвилла. Хорошее оно или плохое, ряд сочтённых за достойных, перебирая одно за другим, в силу необходимости посчитать нечто за прекрасное, предложили за оное счесть «Море». Писателю, выбранному в лауреаты Букеровской премии, значило обрести почёт и уважение. Как кто-то сказал из числа достойных его выбрать, «Море» станет тем образцом художественного творчества, к которому люди будут тянуться и спустя столетие. Может это даже будет с той степенью желания, как спустя время так и хочется взять в руки книги Пруста, Вулф и иже с ними. Или не хочется? Можно точно сказать — классиков пространного изложения тяжело читать и ещё труднее понять. А кто это умеет делать — тот же самый им почёт и уважение. Прочий читатель предпочтёт литературу, когда писатель излагал из желания доставить читателю удовольствие от чтения, без необходимости снимать налёт с наносного.

Кто желает понять, о чём ведётся речь в произведении Джона Бэнвилла? Сам автор не пожелал того объяснить читателю. Не обязательно, что его правильно поняли прочие, думающие, будто Бэнвилл написал о чём-то конкретном. Стоит ли обманываться? Произведение написано потоком сознания, сравниваемым со сновидением. Когда просыпаешься, уже не можешь вспомнить, какую именно мысль имел в голове, никак не способную быть выраженной. Или произвести действие, никаким образом не совершаемое. Так и произведение Джона Бэнвилла — оно о чьих-то мыслях. Вполне человека, приехавшего на море, угнетаемого мыслями о разбитом настоящем. Не желая смотреть в будущее, он мается от воспоминаний, напоминающих тот самый сон, где смешалось настоящее и никогда не существовавшее с бесконечной вереницей из слов, обрывающихся на первой странице. Таким окажется самое верное осмысление содержания, прочее становится лишь наносным — чужим мнением, имеющим отношение к произведению сугубо в мыслях условно сумевших понять. Да и то — разобранное ими между строчек.

Между строчек можно рассмотреть горестное событие — самое явное из текста. Углубляясь, получается заметить фрагменты долгого детского счастья. Порою возникают школьные годы, отношения с девушкой. В том же междустрочии читатель понимает об уже случившемся горе, терзающее главного героя. У него нет стремления смириться со случившимся, перешагнуть через горе и жить дальше. Бэнвилл желал раскрыть печаль утраченного. Кто его на то мог вдохновить? Может Грэм Свифт, такой же лауреат Букеровской премии, нашедший почёт и уважение через борьбу с призраками прошлого. Излагая аналогичным сумбуром, Свифт переплетал настоящее в прошлое, имея целью развеять былое. У Бэнвилла главный герой закопался с головой в песок, не думая искать спасения.

Сумев разобраться с этим, читатель приходит к мнению о неутешительности рассказанной ему истории. Такого рода история имеет право быть изложенной. Она станет отдушиной для других, кто находится в столь же тяжёлом положении. Душевные терзания притупятся. Читатель смахнёт печаль своих дней, вдохнув полной грудью, поблагодарив писателя за откровение. Но всё это было бы, повествуй Бэнвилл с желанием быть услышанным. Мало кто станет вникать в хаос разбросанного текста, суть которого разве и можно понять между строчек, при этом полностью игнорируя сюжетное наполнение. Как «Море» — есть море: пришло и ушло, словно его и не было, пока перед тобою наносное… но и оно, через ряд мгновений, окажется скрытым от внимания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Судить о мире просто, если просто рассуждать. Есть плохое и хорошее — в представлении каждого отдельного человека. А если не смотреть далеко в будущее, всё ещё проще. Так было и будет, хоть посмотри вокруг себя. Видишь, как рассуждают в разных плоскостях, опираясь сугубо на угодную для их понимания сторону. При необходимости, легко меняя плоскость на другою, словно ничего в действительности не переменилось. Теперь нужно представить, будто действие происходит в середине пятидесятых годов, когда французская интеллигенция решила пересмотреть дела десятилетней давности, воспользовавшись возможностью показать мировоззрение в на тот момент угодной для них плоскости. Теперь они будут осуждать всех и вся, с кем и чем прежде считались. Уже лет через пять всё вновь будет переосмыслено. Пока же, не казавшееся за плохое в годы Второй Мировой войны, теперь можно показать за в то время осуждаемое. Не помешает внести в размышления и интимную составляющую, присутствие которой отныне кажется за обязательно должную быть уместной.

Мир для главной героини Симоны де Бовуар поделён на светлое-капиталистическое и тёмное-социалистическое. Но сама она склоняется к социалистическому, если бы не Сталин. Так устроен её мир, в котором лучше лечь под США, нежели согласиться на доминирование Советского Союза. Нужно учесть время описываемых событий — продолжается Вторая Мировая война, уже проведена конференция в Ялте, сферы влияния определены. Германия обречена оказаться вновь разбитой, а на Японию вскоре будут сброшены атомные бомбы. Теперь пора утереть нос всякому, кто думал жить согласно течения жизни, устроив жизнь при режиме Виши. Им следует отказать в праве спокойно жить при новой французской республике. А что до главной героини — она ни к кому не примыкала, да и писательницей ещё не успела стать. Зато вольна рассуждать об устройстве мира, обязательно в каждой главе занимаясь сексом. Пусть за торжеством коммунизма последует крах цивилизации, это не помешает постельным утехам.

А не основать ли собственную партию? И может даже социалистического толка. Сугубо для писателей. Чем не пример тот же Советский Союз? Деятели которого обладали умением писать на злобу дня публицистические статьи. Так и французские литераторы, выражающие мнение посредством художественных произведений. Следовало продолжать рассуждать, чем Симона де Бовуар и занималась, всё более уподобляя текст потоку сознания. Читатель мог бы спросить автора: где нить сюжета? А ему в ответ: следите за размышлениями действующих лиц, среди которых зашифрованы Альбер Камю, Жан-Поль Сартр и сама Симона де Бовуар. Читатель спросить вновь: и что же с того, и кто это такие, в своей сущности? Дабы стало понятнее, Симона де Бовуар получит вскоре Гонкуровскую премию. Но читатель знает — сущность от этого не изменится.

Исписав вволю о событиях конца Второй Мировой войны и социалистическо-капиталистических метаниях, Симона де Бовуар свела повествование к любовным авантюрам, как подалась в американское турне, с обязательно сопутствующими мыслями о сексуальном удовлетворении. Мучимая передвижениями, не встретит понимания у партнера-американца, которому его страна милее, нежели европейский Париж.

Было ли произведение актуальным для года его публикации? Уже нет. Допустимо ли воспринимать описываемое за историческое свидетельство? Только в качестве понимания промежуточного переосмысления уже ушедшего в прошлое. Лучше воспринять именно за попытку осмысления происходившего в мире, когда домысливаются обстоятельства, к моменту изложения ставшие для автора очевидными. То есть предлагается понимать мир от лица действующих лиц, высказывающих определённые суждения, верность которых будет подтверждена. Ведь всегда просто рассуждать в книгах о должном произойти, если это уже произошло.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин написал свою «Тридцатилетнюю женщину» присущим ему образом, используя при этом элементы потока сознания. Следуя замыслу отразить будни женщины, наделённой свободным временем и наличностью, Виктор задумал отразить рано возникающую женскую рефлексию. Вот женщине уже тридцать лет, мир для неё изменился, она теперь не столь востребована у мужчин. Остаётся воспользоваться представившимся шансом уйти в отрыв. А для чего? Пелевин принялся за рассказ с отсылками к Древнему Риму, породив по итогу то, о чём уже не получится адекватно размышлять, ежели читателю знакомо окончание повествования. Оказалось банальное — устав от рефлексии, уйдя в ретрит, в голове тридцатилетней героини образовался кисель от будто бы с нею произошедшего, где ей стало доступно знание древних. Причём от лица этих самых древних.

Для толкового беллетриста нет разницы, кем будут представляемые им персонажи. Это могут быть современники писателя, деятели недалёкого прошлого, да хоть люди тех дней, когда они только взяли в руки камень. Пелевин решил повествовать от лица римских императоров. Особый интерес был проявлен к Каракалле, Макрину и Гелиогабалу, заодно проводились параллели с описанием рефлексии тридцатилетней героини.

Как всё это должен понимать читатель? Именно в качестве потока сознания. Пелевин, вероятно окружённый историческими источниками, невольно подошёл к мысли о возможности повествования от лица римских императоров. Виктор точно понимал — мало какой его читатель способен сказать более, нежели припомнив Цезаря, Августа и Нерона. Открытие имён Каракаллы, Макрина и Гелиогабала станет именно открытием. Пусть читатель просвещается, заполняя белые пятна в знаниях. Ему следует усвоить про сложности политической жизни Древнего Рима, где императора могли легко убить, когда тот отойдёт в кусты справить нужду, а нового выбрать через одобрение солдат посредством выкрикивания имени. Мог быть поднят мятеж, и на место следующего императора поставят самозванца, выдававшего себя за сына прежде убитого, и как этот сын введёт в Риме культ Непобедимого Солнца.

Так ведь можно было создать отдельное повествование из жизни Древнего Рима? Это нетипично для прозы Пелевина: сказал бы читатель. Да и куда девать уже написанную рефлексию тридцатилетней героини? Можно всё соединить под одно. Пусть героиня страдает от видений, пользуется влияющими на судьбу античными масками, с нею непременно случается нечто, сходное с жизнеописанием уже упомянутых римских императоров. Раз был убит Каракалла, такой участи удостоится американский ухажёр.

Обо всём этом допустимо говорить в более определяющих выражениях, разбираясь с сюжетными особенностями. Или лучше разделить понимание книги на две части, каждой воздав ей полагающееся. Так бы оно и было, не своди Пелевин эти истории под одно. Лучше написать две перекликающиеся повести, позволив читателю самостоятельно находить соответствие. Виктор, наоборот, счёл за уместное самому провести нити повествования, указав на использованные в тексте совпадения. Из-за этого у читателя пропадает желание принять «Непобедимое Солнце» за серьёзный литературный труд. Особенно с таким окончанием, словно автор желал донести читателю — всё, показанное на страницах, бред воспалённого ума перегревшейся на солнце дамы, к тому же — измученной нарзаном.

Читатель может подумать, нечто схожее ему уже доводилось видеть в «Generation «П». Там в той же мере прошлое воздействовало на будущее через настоящее, причём более буквально, оставаясь опосредованно воспринимаемым. Но «Непобедимое Солнце» имело разительные отличия, вследствие чего выбивалось из общей канвы произведений Пелевина — как не говори Виктор о связи человеческих судеб, именно в данном произведении это показано не как элемент перехода одного в другое, всего лишь в виде совпадений, именно за таковые и понимаемые.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее