Метка: модернизм

Пенелопа Лайвли предложила послушать набор воспоминаний от умирающего человека. Умирающего скорее от старости. Прожившего жизнь так, отчего этот человек уже был никому не нужен. Да и сами воспоминания — ворох фантазий воспалённого ума. Сказать бы про факт свершившейся сосудистой деменции. Но есть лица сердобольные, готовые потакать любым человеческим прихотям. Собственно, Пенелопа Лайвли, по доброй ли воле, или сама приняла на себя роль того человека, стала набрасывать на страницы текстовые фрагменты, буквально в хаотическом порядке. По итогу получилось кашицеобразное напластование, более понятное при помощи сторонних сил, нашедших возможности разложить рассказанную историю на составляющие в хронологическом порядке. Только тогда повествование от Пенелопы Лайвли принимало упорядоченный вид. Что помешало сделать это самой писательнице? Или она ратовала за изложение по существу, будто бы как за рассказом умирающего от старости человека? Потому вердикт однозначен — писательнице высказать неудовольствие, рассказанной ей истории в кратком её переосмыслении — выразить относительное одобрение.

История вышла замысловатой. Главная героиня рано потеряла отца, в детстве допускала неправильные отношения с братом. В годы Второй Мировой войны отправилась в Египет в качестве военного корреспондента, где познакомилась с молодым военным. Завязалась любовь, она забеременела. Вскоре того военного убили, из-за стресса случился выкидыш. После войны опять неправильные отношения с братом, но беременеет от другого мужчины. Не связывая жизнь браком, рожает девочку, до которой у неё никогда более не будет времени, и чьим воспитанием займутся другие. Что до главной героини, она за кого-то там всё-таки выходит замуж. Зачем-то ей, после венгерских событий 1956 года, один из венгров поручает на воспитание собственного сына. Потом случаются ещё некоторые события, и вот главная героиня заболевает раком, от которого будто и должна умереть. А что за лунный тигр? Вопросит нетерпеливый читатель. Обыкновенная спираль против комаров, которая в некоторых местах планеты быть может и имеет прозвание навроде «лунного тигра».

Теперь о том, как читатель видит произведение. Перед ним старая женщина, её терзают воспоминания, оно собирает всё на свете, готовая поделиться любым фактом как из собственной жизни, так и различной информацией вообще. Например, знает ли читатель, как переводили Библию при короле Якове? Тогда узнает. И про отношение к данному переводу в лице главной героини. Внимание переносится к Первой Мировой войне, далее — ко Второй Мировой. В последней главная героиня принимала участие. Вдруг рассказывает о чьих-то родственниках из России, сколько там умерло людей. Читатель наконец-то начинал понимать — писательница придерживается потока сознания. На страницах без всякого объяснения возникает текст, приходивший в голову автора в случайном порядке.

Появляется амурная связь, беременность, пропажа парня без вести, угроза выкидыша. Главная героиня грозит убить всякого, кто не спасёт её ребёнка. После беспросветная пелена забвения. Жизнь шла словно стороной. Дочь главной героини выросла без её участия. И вообще ребёнок стал для неё отдушиной от мира. Мир при этом, как говорит главная героиня, стоял на пороге гибели, все ожидали наступления ядерной войны. Было ясно — иного развития событий не стоило ожидать. И вот главной героине передают дневниковые записи некогда ею любимого человека. Она их читает: автор пересказывает. В них нет вообще ничего, кроме слов о тяжестях войны и ожидании неизбежного. Что про это скажет главная героиня? Стала она старше, теперь ей известно больше, и ей известны события, случившиеся после войны.

Зачем всё это читателю? Ни к чему.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поздравим Сухбата Афлатуни, он добился признания. Его роман «Катехон» — лучшее русскоязычное литературное произведение по версии премии «Ясная Поляна» за 2025 год. Теперь Афлатуни ещё твёрже убедился в правильности выбранной модели для повествования. Отныне он станет точно таким же, каким был и до этого. То есть его манера изложения пойдёт на спад. Не случится авторского озарения, на которое читатель так смел надеяться. Нет, с данной поры наметится регресс с уходом в ещё большую сторону оторванности от действительности. Афлатуни продолжит падать в недра им измышленной реальности, приправленной всё той же ненавистью к происходящим в России процессам. Можно даже сказать, он творит под прикрытием, тогда как прочих творцов его уровня уже разоблачили и отправили по дороге забвения.

Что теперь предложил Сухбат Афлатуни читателю? Как и прежде, историю с закосом под нечто эпохальное. Теперь он взялся это донести через не самое привычное для уха слово «катехон». Это есть некое явление, должное позволить отсрочить пришествие антихриста. А для чего оно требуется? Понять то крайне трудно. По своей сути антихристом можно назвать кого угодно, чьё мировоззрение отличается от твоего собственного. Уж лучше было рассмотреть трагедию миропонимания через осмысление идей Мережковского, чей Третий Завет подразумевал необходимость отдалить второе пришествие Христа, за которым как раз и последует конец света. Получается так, что всё смешалось в окружающем человека пространстве, если он стремится не совсем к тому, к чему бы следовало.

Всё в сторону! Читатель принимается за «Катехон». Ладного повествования нет — рваное. О чём? Понятно только автору и всякому прочему, кто высокого мнения о своих способностях. Как рассказывается? По воле сошествия больших и малых желаний. Вот есть Германия, там сожгли главного героя; есть Ташкент, где красивое небо; а вот желудочный сок, вырабатываемый в желудке, потому как вот есть рот, и рот этот поел одно, потом поел другое; или вот есть царская власть Российской Империи, прираставшая Средней Азией, чем приближала свою скорую гибель. Серьёзно? В полной мере. Таков повествовательный стиль у Афлатуни, ходить вокруг чего-то, расползаясь мыслью по всему окружающему, накрывая изложение непроглядным туманом.

Что думает в такие моменты читатель? Об излишнем авторском многословии. Убери из текста значительную часть отклонений от линии повествования, станет легче абсолютно всем. Или это невозможно сделать? В силу того, что укороченный вариант останется столь же невнятным для чтения? Но кто такой читатель, если Афлатуни признан на уровне гораздо высшем. Как знать, за произведение ли он получил признание, либо в силу других обстоятельств. Не первый раз он выдвигался на «Ясную Поляну», но первый раз так, чтобы его выделили среди прочих. Значит, выбрали из того, что было представлено. А если так, следует признать за печальное положение, сложившееся в тот определённый момент.

Не было сказано главного. «Катехон» следует отнести к потоку сознания. Тогда будет достаточно этих двух слов — «поток сознания». Более ничего не потребуется говорить. Ни про что-то там поедающий рот, ни про ташкентское небо, ни о чём-то таком, к чему с такой ненавистью продолжает относиться автор. А может потому и не получается воспринимать прозу от Сухбата Афлатуни, столь сильно напитанную желчью к внутреннему для русского человека пространству. Она направлена на других деятелей пера, ныне признаваемых за иноагентов, чьи творения во многом были похожи на «Катехон», и чьи деяния как раз и приближали апатию от регресса художественного слова.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писать книги может каждый. Их даже будут читать, как бы плохо ты их не написал. И даже будут читать хорошо, чем хуже ты это сделал. А если получится занять собственную нишу, воспользовавшись тем или иным положением, честь тебе и хвала. Вот родился Александр Соколов, подвергся влиянию культурного переосмысления в шестидесятых годах, эмигрировал, став образцом того, чего нет и не могло быть в Советском Союзе. Он был иным. За это полюбили и вознесли, не разбираясь, каким образом он писал. Да и зачем разбираться. Уже многие прознали про Кортасара, писавшего пусть и своеобразно, зато мастерски. Захотелось Соколову, теперь уже Саше, изложить нечто подобное. Благо, ему удавалось строить предложения так, чтобы середина не сходилась с началом, не говоря уже о конце. Вместо ладного повествования получалась полнейшая бессмыслица. Спасло положение описание школы для умственно отсталых, чем следовало бы и ограничиться, стерев всё написанное до того. Потому, к сожалению, под грузом значительной части малосодержательного текста, такое произведение не жалко будет отдать на растопку.

Как же построен текст у Соколова? Например, в одном предложении могут быть использованы слова «написать», «пишу» и «написал». Не говоря уже о различных «тра-та-та» и «па-па-па». Игра со словами и звуками продолжается на протяжении всего произведения. Много бесед, ни к чему не приводящих. Допустим, даётся задание описать что-нибудь. Что описать? Опиши стены. Описал. Опиши цветы. И цветы описал. А что за окном? За окном вокзал. Опиши его. И рельсы опиши. И шпалы иди посчитай. Молодец! Правильно заметил, паровоз говорит: «Ту-ту-ту».

Читатель не в силах понять авторскую идею? С этим никто не спорит. Может и аудитория у книги должна быть несколько иная? Поймут книгу скорее те, про кого в одной из частей Соколов взялся рассказывать, без стеснения называя их дураками. Они всё равно не обидятся. Дураки должны быть выше обид. Удивительно в этом даже то, как книгу берутся хвалить люди, от которых этого вроде бы не ожидаешь, вместе с тем — начинаешь к ним относиться с ещё большим подозрением. Кто хвалил? Андрей Битов. Может в связи с родством душ. Когда сам склонен писать в похожем стиле, не посмеешь обидеть собрата по творчеству. Глядишь, сочтут за очень умного человека. Только очень умные поймут прозу как Битова, так и Саши Соколова.

Нужно всё отставить в сторону. Не смотреть на творческие потуги. Набраться сил, прочитывая читаемые читаемо читающиеся строки, обессиленно с силой вдыхая и выдыхая вдыхаемо-выдыхаемую душно-воздушную до кислотного привкуса кислородную смесь. Или себя заставив поставить представленное иначе, взяв взятое за предвзятое, осмыслив в ином роде-кислороде. Вот так вот! Взять и не взять, бросая отбросив, часть отдав на растопку, оставив часть о школе дураков. Там увидеть, как детей учит уже умерший учитель, как ребята ходят с ним на рыбалку, ведя любопытные для них беседы. И если бы не это, никто бы не посмотрел на книгу Саши Соколова.

Что же Соколов? Он сделал вид, словно написал о душевнобольном человеке. Таким видит он наш мир. Почему тогда не написал, расставив нужные акценты? Или не умел иным образом излагать? Читателю остаётся думать, насколько тяжело понять некоторых творцов, особенно в тех случаях, когда узнаёшь про их способности ладно творить. Да не желают некоторые люди быть похожими на других, при всей присущей им похожести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поток сознания — редко оцениваемый по достоинству жанр литературы. Отчасти справедливо сравниваемый с графоманией. Но не всякий писатель сможет написать произвольный текст, сумев обратить на него пристальное внимание. Что до того читателю? Ему представлен продукт мысли, с которым нельзя никак обращаться, кроме как принять за данность, либо возненавидеть. Потому всегда будешь ловить удивлённые взгляды, решивших ознакомиться с букеровским лауреатом за 1984 год. Была бы в том хоть какая-то беда. Это дань времени, когда набирал силу абсурдизм всех мастей, обычно после венчаемый магическим реализмом. Только вот Анита Брукнер за идеал взяла Вирджинию Вулф, изложив произведение таким образом, будто сама Вирджиния его и писала.

Что происходит на страницах? Писательница отправилась на швейцарское озеро поправить низко упавшую от моральных переживаний душу. И этого описания вполне достаточно, чтобы быть в курсе всего случившегося далее, потому как более ничего не случится. И не могло произойти! Хотя бы по причине отсутствия желания продвигать сюжет вперёд. Читатель может сам попробовать отразить собственную жизнь на бумаге, не делая для того попыток куда-либо отправиться. Нужно тщательно описать всё его окружающее, желательно с предысторией для каждого предмета. Вспомнить всех людей, отразить своё к ним отношение, представить ход их соображений. Хорошо, если личные мысли будут в преобладающем количестве. Можно добавить скандальности. Вообще не нужно стесняться, вывернувшись наизнанку. Следует обязательно описать самые постыдные поступки, каковые за оные будто бы вовсе не считаются. И тогда родится на свет текст, ничем не хуже вышедшего из-под пера Аниты Брукнер. За тем досадным исключением, что Букеровской премии за него не дадут. Могут дать другую награду, если такая продолжает ещё существовать, отмечающая достижения не беллетристики, а любого другого текста, обычно читаемого через силу.

Что ещё происходит на страницах? Личная драма писательницы. Она-де осознала неприятную особенность присущего ей творчества: о чём бы не взялась писать, напишет о том же самом. Совершенно непонятно, отчего Анита Брукнер посчитала данную особенность выражения словом за досадное. Многих писателей читатели бесконечно всегда любили, готовые прежде всего внимать тому самому аспекту, повторяемому из книги в книгу. Нужен яркий представитель такого подхода? Самый из самых — Эрих Ремарк. Мешало ли это создавать новые произведения? Нет. Ремарк тем самым добавлял трагизма, от которого вновь появлялось желание горько сожалеть из-за случающихся с людьми смертельных неприятностей. Зачем тогда переживать главной героине от Аниты Брукнер? Как переживать и самой Аните Брукнер, быть может писавшей до и после в том же самом стиле, теперь знакомым читателю по «Отелю у озера».

Внимательный читатель сможет уловить для себя ещё ряд особенностей содержания. Если такая внимательность вообще требовалась. Что до Аниты Брукнер, она не стала давать событиям развития, подобно той же Айрис Мёрдок, чьё «Море, море» удостоилось Букеровской премии в 1978 году. Знакомясь с произведением Мёрдок, читатель отмечал аналогичную тягучесть, благополучно преодолённую, стоило Айрис нащупать нужную нить повествования. У Аниты Брукнер такового стремления не было, отчего «Отель у озера» словно остаётся без окончания.

Так ли важно бывшее представленным ко вниманию? Это вопрос ради самой цели задаться неким сторонним размышлением. Можно ещё раз повторить — читательское восприятие менялось. По собственной ли воле? Опять же — нет. Создавались ориентиры, не все из которых становились подлинно нужными. В любом случае, по мнению наградного комитета — «Отель у озера» стал лучшей книгой 1984 года.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У произведения от Макса Фриша есть несколько скрытых от понимания моментов. И читатель их обязательно поймёт, если самую малость способен осознавать мир. При этом значительная часть текста — негодная к восприятию тягомотина. На страницах постоянно происходит одно и то же действие, сравнимое разве только с бредом воспалённого ума. Но так не следует говорить. Нужно вспомнить, на протяжении XX века в литературе присутствовал элемент экзистенциализма. То есть следовало понять — что есть человек в окружающем его пространстве, и как быть с тем, если некоторые из деталей подвергнуть изменению или сомнению. К экзистенциалистам можно отнести Кафку, Сартра, Камю, Сент-Экзюпери, Кундеру, Кобо Абэ и многих других. Чем «Голод» Гамсуна или «Страстная неделя» Арагона — не экзистенциализм? Только они умели найти идею, достойную внимания, а вот Макс Фриш в конкретно данном произведении — не сумел.

Одно дело представить, будто человек способен жить с чужим лицом или в ограниченном ящиком из-под холодильника пространстве, другое — всего лишь фантазировать. Читатель это должен понять с самого начала — с названия. Главный герой, пробыв некоторое время в психиатрической лечебнице, решает называть себя Гантенбайном. Кто же это? Установить трудно. Согласно текста был некий Гантенбайн, отпросившийся с мероприятия, после чего умер в собственном автомобиле на парковке. После главный герой пытался за ним следовать, принимая за него разных прохожих, пока не понял — разгуливает по городу голым. И в какой-то момент решает, пусть отныне все его воспринимают за слепого. Он покупает специальные очки и трость, после чего жизнь начинает кипеть. Он попадает в дорожно-транспортное происшествие, знакомится с разными людьми, даже женится на успешной женщине. А может всего этого не происходит, порождённое желанием жить в постоянных фантазиях, или, трактуя иначе, убегать от действительности.

Так почему описываемое Фришем воспринимается за тягомотину? С какой бы ситуацией не столкнулся главный герой, он долго и нудно размышляет, не выдал ли себя неосмотрительным действием, как ему лучше следовало бы поступить, перед этим он может многократно прокрутить в голове варианты движений. Вместо развития сюжета, некоторое количество событий, в одном и том же порядке рассматриваемые автором.

Но гораздо важнее понять подлинную суть описываемого. Согласно мудрости — не запутается в мыслях и поступках тот, кто никогда не лжёт. А главный герой только тем и занимается — постоянной ложью. Поздно осознав это, он не решается разрушить созданный образ. Внутренне себя съедает, каждый раз приходя к должному скоро последовать разоблачению. На страницах не происходит самого важного — принятия главным героем слепоты на уровне внутреннего согласия. Макс Фриш не стал наделять его верой в правдивость исповедуемой им слепоты. Хотя, читатель, наблюдая за поступками главного героя, понимает раскрываемый для него экзистенциализм. Хотел того писатель или нет, но он будто бы предвидел скорое будущее Европы, характерное слепотой человека перед обстоятельствами, обставляя происходящее, будто общество действительно слепо. Пусть это уже домыслы со стороны читателя.

На самом деле нет смысла рассуждать о мотивах главного героя, как и о его манере поведения. Макс Фриш всё представил, из собственных побуждений анализируя аспекты происходящего вокруг него. Ведь и правда, порою лучше сойти за слепого, отгородившись от мира. Или за глухонемого. Только будет ли это жизнью в полном её смысле? Да и насколько такое поведение совместимо с чувством ответственности перед другими? Впрочем, Макс Фриш показал человека, которому безразлично чужое мнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Проведя читателя через театр фантасмагории в «Омон Ра» и театр абсурда в «Жизни насекомых», Виктор Пелевин выводил к чистоте замысла в абсолюте, которым явилась психиатрическая лечебница. Кто в одной из оных побывал (в качестве посетителя), навсегда сохранит в памяти разговоры с психически больными людьми. Наслушаться от них можно столь много удивительных по содержанию историй, что достаточно включить диктофон, после перенося в неизменном виде на бумагу. Материала хватит на многотомное собрание сочинений. И читатель должен поверить, изложенное Пелевиным в очередном романе, невзирая на находимые в нём откровения, станет слабым отражением того единственного дня, проведённого в психиатрической лечебнице (в качестве посетителя).

Например, довелось слышать правдивые истории от женщины, с горящими глазами рассказывавшей собравшимся о горькой своей судьбе, потому как её сын — Юрий Гагарин — улетел в космос и не вернулся. Слёзы текли по щекам женщины. Она вытирала глаза. Вновь озирала нас взглядом, начиная рассказывать, каким хорошим был Юрий, как много даровал ей счастья. Она понимала желание сына улететь в космос. Женщина не останавливалась. Был у неё и другой сын — Иисус Христос. Бедный мальчик, самой судьбой приговорённый претерпевать мучения. Слёзы продолжали катиться по женским щекам. Этого сына она тоже потеряла. Кого только она не назвала своим сыном за краткий период того своего разговора. Заканчивала женщина уже со счастливыми глазами. Она однажды посмотрела на солнце… и поняла! Вот они — её дети — смотрят.

Так и у Пелевина. Перед читателем Пётр Пустота, пациент психиатрической лечебницы. Он живёт в двух мирах. В одном из них — он понимает происходящее. В другом — переизбыток иллюзорного восприятия. Виктор с первых страниц дал представление, будто предстоит ознакомиться с безымянной работой, написанной кем-то в Монголии в двадцатых годах. То есть читатель был введён в заблуждение. На этом не стоит заострять внимание, как и на чём-то другом на страницах данного произведения. Нужно сразу понять, Пелевин не планировал сообщать потаённых истин. Всего лишь опыт применения силлогизмов и упражнение в софистике.

Было бы не менее занимательно, стань участником бесед с Пустотой не Чапаев, а кто-нибудь другой. Как бы это красиво смотрелось: Ленин и Пустота, или Гагарин и Пустота, или Христос и Пустота. Могло бы выстрелить куда сильнее. Не оттого ли иностранные издатели стремились не упоминать Чаепаева в названии? А если его убрать, то куда бы сместился акцент непосредственно у русскоязычного читателя? Учитывая наличие других действующих лиц, могло бы получиться более блестяще — Просто Мария и Шварценеггер. Остановило явное нарушение авторских прав. Поэтому не «Чапаев и Пустота», а «Мизинец Будды» и «Глиняный пулемёт». Вообще непонятно почему. Что до того читателю? Кто хотел, тот сумел найти ему нужное в содержании произведения, остальные сочли за совмещение фантасмагории и абсурда под одно.

Пелевин так и не прояснил для читателя суть им описываемого. Всё было придумано кем-то и когда-то, чтобы имело место быть вот это всё? Либо нужно уйти глубже в солипсизм, считая всё внешнее за проявление фантазии самого человека, поскольку мир без его восприятия существовать не способен. Если это действительно так — велика фантазия человека, сумевшего придумать невероятное количество всего его окружающего. Потому остановим мгновение, позволив Виктору сконцентрировать поток мысли в новом направлении. Впереди будут новые свершения, не такие красочные, каким стал «Омон Ра». Но всё же…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кто скажет, будто Салман Рушди обласкан судьбой? Ничего подобного. Он — беглец от действительности, и он же её беспрестанный хулитель. А то, что примечать его стали в британских землях, не является доказательством чего-либо. Скорее наоборот, Рушди стали использовать в качестве элемента, раскачивающего политические качели. Для начала воспользовались его литературным трудом под названием «Дети полуночи», награждая Букеровской премией, тем отразив накопившиеся обиды к отошедшим от Британии индийским землям. По миру прокатилась первая волна ненависти к Салману. После ещё несколько раз раскачивались политические качели, когда произведение «Дети полуночи» дважды признавалось лучшим из когда-либо получавших Букеровскую премию. Имея такое признание заслуг, Рушди по собственной воле продолжил создавать провокационные тексты, взбираясь на всё новые волны ненависти. Британия крепко взялась за него, используя себе на выгоду, в случае необходимости расшатывать исламским мир в последующем, например, даровав Рушди рыцарское звание. С той поры писателя стало принято именовать сэр Салман.

То есть нужно понять — не так важно, каким образом «Дети полуночи» написаны. Нужно лишь усвоить отрицательное отношение автора к Индии. Пусть на страницах чехарда мыслей и сюжетов, вычленено будет лишь самое отвратительное. Никто не оспаривает сложность жизни в Индии, множественные религиозные течения, преобладание неисчислимого количества предрассудков, не самых приятных вниманию особенностей. Сами англичане гордились бы подобным, будь то присущим их нации, как они продолжают трепетно относиться ко всему самому нелицеприятному, имевшему место быть в их прошлом. Но в том характерная черта британского восприятия — всё от них отдалённое обязательно нужно осуждать, если оно не разделяет их имперских ценностей. Потому литературный труд Салмана пришёлся как нельзя кстати. Рушди, подростком переехавший ближе к Лондону, с негативом начал отзываться об индийских нравах. Его особенностью было и то, что он являлся ровесником независимости Индии. Именно данную боль он решил отразить в «Детях полуночи».

Почему именно «Дети полуночи»? Салман причислял к оным и себя. С его слов — ровно в полночь с 14 на 15 августа 1947 года Индия обрела независимость. И кто родился именно в саму полночь — обретал магические способности. А чем дальше рождение, тем меньше магическая сила. Но родившиеся до независимости — не могли иметь таких способностей вовсе. Нет необходимости затрагивать аспект именно магических особенностей действующих лиц, списав то на авторский вымысел. Да и жизнь действующих лиц на страницах неизменно крепко связана с происходившими историческими процессами: Салману требовалось подстраиваться под их ход. Читателю оставалось наблюдать за прочими особенностями повествования, если оные удавалось вычленить из представленной вниманию чехарды.

Можно даже сказать, Рушди использовал принцип игры «Плюнь-попади», так часто упоминаемой им на страницах. Согласно правил — необходимо попадать в случайных людей. Насколько это допустимо в обществе? Видимо, в той же мере, если само общество готово с этим соглашаться. С той же важностью описывалась необходимость соразмерять всё и вся, доказывая превосходство своего на чужим. Как яркий пример, в одной из описываемых сцен осуществляется прилюдная дефекация, вслед за чем возникает жаркий спор, у кого результат данного процесса большей длины. Читателю оставалось сослаться на болезненность воспоминаний Рушди, взявшегося считать такое представление за важное. О многом прочем лучше вовсе умолчать, не желая то воспринимать серьёзно. Допустим, в энный раз начинает мозолить глаза авторское сравнение мужских губ с женскими половыми. Ладно бы у кого-то они были похожи. Нет! Рушди заставлял видеть женские половые губы на лицах большинства описанных им мужских лиц.

Салман продолжит писать книги, вновь раскачивая политические качели. И чем больше книга окажется ко времени, тем громче прозвучит её название.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если читателю не нравится книга, нужно поступить проще — понять отрицание через осмысление авторского нарратива. Кому может понравиться, когда повествование идёт о женщине вольных нравов, страдающей психическим отклонением в виде постоянных мыслей о сексуальном удовлетворении? Может показаться, чтение писательских фантазий ни к чему не сподвигнет. Однако, в самую первую очередь нужно обратить внимание на возраст Эрики Джонг. Она из того поколения американской молодёжи, на которое пришёлся расцвет движения хиппи. То есть когда пропагандировалось свободное отношение к жизни, выраженное через отказ от навязываемых государством запретов. Это, в свою очередь, породило изменение в самосознании многих молодых людей, начавших воспринимать жизнь в извращённом её представлении. А раз при взрослении психика надломилась — исправить этого уже не сможешь. Но как-то ведь следовало продолжать жить. И как бы всё не складывалось в дальнейшем, образ мыслей показывал человеческое естество в натуральном виде. Поэтому, чтобы понять и принять произведение за авторством Эрики Джонг, нужно самому иметь аналогичные пристрастия, либо проявлять интерес в силу профессиональной деятельности.

Для привлечения внимания требовалось нечто большее. Эрика взялась раскрыть тему холокоста. Она представила себя — или главную героиню произведения — выросшей в Германии. Остаётся непонятным, каким образом всё это сохранилось в её голове, тогда как к окончанию Второй Мировой войны ей, хорошо если, исполнилось три года. Но в памяти, тогда ещё слишком маленького ребёнка, верно сохранилось, пожалуй, единственное — немецкие туалеты. Разное может храниться внутри человека на протяжении жизни, Джонг хранила воспоминания об унитазах. Читатель спросит: чем же примечательны туалеты в Германии? И автор отвечает, приводя сравнительные доводы, называя главную характерную черту. Ни в какой другой стране мира так не воняет испражнениями, как это имеет место быть в немецком туалете. Надо сказать, такой рассказ — самое приятное из встречаемого на страницах. Внимать сексуальным фантазиям, разлитым по остальному тексту, дело на ценителя. Даже следует сказать, что Эрика Джонг пишет так, словно бы Джулиан Барнс взялся посмотреть на проблему самоудовлетворения женским взглядом.

Может автор с особым эстетизмом описывал им сообщаемое? Ничего подобного. Четыре года спустя Джон Кутзее опубликует книгу «В сердце страны», описав героиню, с большой долей вероятности частично списанную с героини «Я не боюсь летать». Читатель так и видит, как выражение от Кутзее «Я дырка, плачущая от желания быть заполненной» является полным соответствием рассказываемого под пером Эрики Джонг. Вследствие этого, к чему бы не стремилась героиня, будто бы испытывающая страх полёта, в конечном счёте принимает вид однотипного действия. У читателя должно пропасть желание наблюдать за её жизнью. Зачем внимать чему-то ещё, когда основное увлечение героини — обращать внимание на область паха у мужчин, представляя, что там находится, и как она с этим может взаимодействовать.

Нет, скажут ценители творчество Эрики Джонг, она писала не о себе. И читатель обязательно бы усомнился, не встречай переходы в повествовании от беллетристики к документальным свидетельствам авторского присутствия. В какой-то момент вовсе непонятно, центральное место отводится главной героине или автору. Сюжет превращается в кашу, в которой главная героиня полностью вымещается автором. Сколь бы Эрика Джонг не относилась к движению хиппи, широко вещать о себе в подобном духе не каждый сможет. Что касается успеха книги — поддержку оказали люди, имевшие воспоминания о недавней бурной молодости под лозунгом свободного отношения к жизни. Да и западная литература той поры твёрдо встала на рельсы экзистенциального разврата, продолжая катиться в пропасть и поныне.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Букеровская премия получена. О чём теперь писать? Исигуро уже не просто подающий надежды писатель — он стал состоявшимся автором. Рассказав две большие истории про японцев и одну про утрачиваемое ремесло английских дворецких, Кадзуо полагалось продолжить путь совершенствования. Но не получилось. Четвёртый роман вышел скомканным, не содержащим цельного сюжета, состоящий из вороха разрозненных эпизодов. Кому-то покажется, будто перед ним разворачивается сюжет, памятный по «Замку» Франца Кафки, только вместо землемера за главного героя выступает известный пианист. Такое впечатление является обманчивым. Не сможет читатель найти абсурда. Каждое представленное действие в меру разумно, за тем исключением, что Исигуро не задумался о необходимости расставить эпизоды в осмысленном порядке. Тогда читатель мог посчитать, словно Набоков разбросал черновые заметки, написанные на небольшого размера листах, после им объединяемые под одно. В случае Кадзуо всё не так. Даже можно подумать, «Безутешные» — это и есть черновик, не переписанный набело.

О чем же роман «Безутешные»? Продолжал задавать вопрос читатель, выяснив определяющие моменты отношения к произведению. О безутешных днях, проведённых за его созданием у автора, и за чтением у пожелавших с ним ознакомиться. Остаётся думать, не получи Исигуро Букеровскую премию, создать ему столь же пронзительное произведение, ни в чём не уступающее трём предыдущим. Шесть лет понадобилось, чтобы сплести нечто новое. Приходится думать, Кадзуо находился в творческом кризисе. Он раз за разом подходил к написанию, пока у него не возник образ известного пианиста. Впрочем, об известности главного героя приходится судить по словам непосредственно писателя. Ни разу читатель не убедится в музыкальных дарованиях представленного на страницах персонажа. Можно было сделать не пианистом, кем угодно другим. И отправить его в не менее далёкое путешествие, которое проделал дворецкий в «Остатке дня». Зачем понадобилось устраивать подобие Блумсдэя, используя вместо Дублина неизвестный европейский город? За главным героем произведения столь же неинтересно следить, как большинству читателей за героями «Улисса» за авторством Джеймса Джойса.

Когда внимание к пианисту ослабевает, Исигуро принимался рассказывать про прочих действующих лиц. Читатель узнавал про мальчика, отправленного учиться к преподавателю, бравшегося обучать исключительно талантливых детей. И узнавал, насколько этому мальчику опротивело заниматься музыкой. После узнавал про девочку, поздно вспомнившую про забытого в коробке хомяка, отчего тот там же окончил свои дни. Периодически действие перемещается в прошлое, без чего Кадзуо не мог обойтись. Но если прежде былое формировало настоящее, касательно «Безутешных» оно вовсе ни на что не влияло.

Читатель может подумать, сколь тяжело вникать в текст, всё-таки должный содержать рациональное объяснение представленного ко вниманию. Или может получится найти акценты, потянув за нити — раскрывая сюжет с новой стороны. А может объяснение крылось в другом — Исигуро намеренно создавал тяжёлое для восприятия произведение, сообразуясь с истиной: пиши непонятно, считающие себя за умных не позволят упасть в грязь лицом. Кому после прочтения роман не доставил удовольствия, кем не был понят, тем смело можно было указывать на шаткость их положения, не должных более считаться за достойных к проявлению внимания. Ежели кто говорил, насколько Исигуро создал глубокий роман, ещё и громко внося в различные топы, тот уже считался за разбирающегося в литературе человека. Однако, до всего этого читателю дела всё равно не будет, если у него есть собственная голова на плечах. Пожалуй, сам Исигуро понимал, с таким содержанием ему дорога разве только в лауреаты литературных премий. Можно сказать, закладывался первый камень, через двадцать два года оправдавший творческие муки.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пока исследователи творчества Мёрдок ссылаются на Ксенофонта, видя в том явный намёк на радостное ликование древнегреческих воинов, пробившихся к морю, читатель склонен отметить саркастический намёк непосредственно Айрис, ёмко отразившей подход к написанию произведения. В лучших традициях потока сознания, Мёрдок пыталась нащупать сюжетную линию. Повествование сплеталось с обозначенного замысла, после перебором всего и вся выводя к драматической составляющей. Зачем и почему? А это ещё одно переосмысление названия. Пусть для читателя на страницах отражена обыденность момента, будто бы вовсе неважная. Ну кому интересно знать, чем питаются гедонисты? Какие мысли сидят в головах у сибаритов? Может спустя две тысячи лет стряхнут пыль с книги Айрис Мёрдок, прикоснувшись к скрупулёзному описанию действительности давно ушедших в былое лет. Говорить можно о чём угодно. Но всё же нужно взглянуть и на саму историю, с которой читатель оказался вынужден познакомиться.

Говорят, нужно прожить жизнь так, чтобы не было мучительно больно. Это не про главного героя произведения. Он прожил жизнь, наполненную событиями, достигнув всего им желаемого, кроме самого основного — личного счастья. За жизнь он ни с кем себя не связал, не завёл детей, теперь вынужденный проводить дни на берегу моря. Где-то в глубине души он явно понимал, сколь много потерял. Особенно ярко осознав, встретив на том же берегу некогда им любимую женщину. Годы прошли, она счастлива в браке, воспитывает сына. Как теперь главному герою мыслить своё дальнейшее существование, имея такой пример перед глазами? На его беду — он стал героем книги за авторством Айрис Мёрдок. И начнётся череда из событий, в которые не следовало вмешиваться, поскольку каждый его шаг будет воспринят за правильный, тогда как после всё будет низведено во прах.

Читатель должен понимать, приведённое изложение сюжета — малая часть повествования. Это та самая канва, обёрнутая во многие лишние для текста слова. Или как читатель должен понимать тех же исследователей творчества Мёрдок, ссылавшихся на французских экзистенциалистов? Канон экзистенциальности — ничего лишнего. Не бритва Оккама, но всё же! Айрис полагалось вымарать лишнее, начиная от вступления и до поиска сюжета, ознакомив читателя с лаконичным изложением человеческой драмы, где главный герой хотел для себя лучшего, сломав жизнь каждого, до кого он дотянулся. Может быть Мёрдок таковую работу проделала, облегчив текст от ещё большего напластования слов. Или всё оставила без изменений, согласно другого приписываемого ей принципа — что не делай, совершенство будет достигнуто и без твоего участия.

Как тогда следует относиться к содержанию произведения? Оно останется неизменным, в каком бы возрасте читатель не принялся за знакомство с текстом. Надо иметь особый склад ума, позволяющий сохранять усидчивость до последнего. Опять же, следуя заветам исследователей творчества Мёрдок, если Айрис идёт по пути дзен, то читатель — освобождённый от пут даос. Чтение не должно приносить удовольствие, оно должно напитывать разум. И цельное зерно всегда будет найдено, какого бы уровня не был текст. В одном Мёрдок помогла — обозначив сюжетную линию, разрушив для читателя идеально выстроенную модель выражения гнева. Теперь не получится указать на чрезмерное количество воды в тексте, так как самое главное находилось на поверхности. Пока читатель пытался проникнуть вглубь содержания, течением его вынесло обратно.

Как не добавить то обстоятельство, что за «Море, море» Айрис Мёрдок получила Букеровскую премию? Пожалуй, этой строчки могло быть достаточно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее