Метка: война

«Севастопольские рассказы» сделали имя Льва Толстого знаменитым. Но хотел ли он их писать? С группой товарищей Лев задумал в 1854 году «Военный листок». Планировалось писать о преданности царской власти и Отечеству, о современных событиях, неведение о которых порождает слухи, о специальных познаниях, о новых изобретениях, сочинениях и проектах, о занимательном, печатать реляции, приказы, размещать материалы от солдат и офицеров. Тогда же Толстой разместил заметку по поводу военного журнала, объявив о поиске сотрудников. К 1855 году название сменили на «Солдатский вестник». Просьба была подана на имя царя Николая. Ответ пришёл отрицательный: такого рода информация может быть напечатана только в «Русском инвалиде».

В тех же годах Толстой готовил «Записку об отрицательных сторонах русского солдата и офицера», планируя с оной ознакомить наследников царя. Сперва был составлен набросок, в котором сообщалось, сколь славно и огромно русское войско, да творится в нём неладное, поскольку оно чрезмерного мнения о себе, не обладает единством мысли, отказалось от прежних правил чести. Необходимо возродить утраченные традиции. Далее последовала первая редакция. Как к ней могли отнестись? Стоит вспомнить о судьбе Радищева, «бунтовщика, хуже Пугачёва», сосланного в сибирский острог. У Толстого в тексте всё было куда категоричнее.

О чём он думал, поступив на службу? Про честь, славу и почёт. Встретил: разврат, пороки и упадок духа. Не увидел ни любви к царской власти, ни к Отечеству. Войска нравственно растлены. Слово «солдат» — бранное и поносное. Сам солдат — необразованное и грубое существо. И относятся к солдату так, чтобы не умер от голода и холода. За малейший проступок наказывают смертью. Высшая награда — не быть по произволу каждого. Солдаты делятся на три типа: угнетённые, угнетающие и отчаянные. Первые не прослужили и года, вторые — прослужили год, третьи — из безбашенных. А каковы в войске офицеры? Служат ради цели как можно больше украсть у Отечества и скорее выйти в отставку. А генералы? Наёмники и честолюбцы. Есть ещё главнокомандующие — приятные царю люди. Что касается пороков военной службы, это скудость содержания, необразованность, преграды к повышению для способных людей, угнетение духа, старшинство и лихоимство.

Знакомясь с таким положением дел, недолго впасть в апатию. Получалось, солдат всячески обворовывали, тогда как и они сами были недалёкого ума, не ведая ни наук, ни религии. Говорить о нравственности не приходится. Толстой казался за чрезмерно дерзкого мыслью. Но говорил это Лев из побуждений внести исправления в положение дел. Например, в воинской среде необходимо завести школы, приставить к солдатам хороших духовников. Была у данной записки и вторая редакция, где чуть шире рассматривались офицеры и генералы.

К 1855 году относятся следующие труды и документы: докладная записка князю М. Д. Горчакову, отрывок из дневника штабс-капитана А. пехотного Л. Л. полка, солдатские разговоры, донесение о последней бомбардировке и взятии Севастополя союзными войсками. Уже было ясно, Севастополь идёт к падению, его гарнизон — к гибели, Россия — к сраму. Дух в войсках упал, значит и скорый крах неизбежен. Ходили слухи, сам царь приедет в город. Всё ставилось на место в донесении о последней бомбардировке, в котором Толстой подробно описал завершающие дни обороны Севастополя.

Отдельно можно упомянуть «Песню про сражение на р. Черной» (04.08.1855), единственно возможного средства к поднятию боевого настроя, не лишённого задора в виде бранных словечек, либо песня могла успокоить боль от поражения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №3

Севастополь был оставлен. Долгая и героическая оборона закончилась. Как о таком следовало написать? И нужно ли было продолжать? Толстой знал всю цену поражения, не понимая, каким образом об этом лучше рассказать. Может виною тому оружие, которое чистили кирпичом: как о том позже напишет Лесков. Или иная причина, о чём можно долго рассуждать. Лев смотрел на это более категорично — дело в людях. Не в рядовых солдатах, служивших честно в силу вынужденных обстоятельств, обделяемые хорошим оружием, справным обмундированием и местом для возможности привести мысли в равновесие. А, во-первых, в офицерском составе; во-вторых, в генеральском составе; и так далее. Написать о том прямо? Цензура сразу вырежет. Оставалось составить продолжительное повествование, невзначай упомянув данный факт, почти не акцентируя на нём внимание.

В центре рассказа два брата. Один — прежде бывавший при обороне Севастополя — оправился от ранения, теперь возвращался в ряды защитников. Второй — прибывший в город на заключительном этапе обороны. Они видят почти уничтоженный город, лишённый каких-либо признаков мирной жизни. Все здания разрушены. Солдаты вынуждены отдыхать вдоль стен. Так Толстой описывал собственное впечатление, ровно так же приехав в Севастополь в день перед его оставлением русскими войсками. Будем думать, Лев видел и богато обставленные покои офицеров, сводившие ему скулы. Именно к этому он желал подвести повествование, пока позволяя братьям посещать разные места, после отправив идти разными дорогами.

Для внимания важен старший брат. Будучи честным человеком, он стремился разделять с солдатами их тяготы. Потому был встречен сослуживцами с великим воодушевлением. Как же они измаялись от требований командования, не считавшего за нужное покидать укреплённый блиндаж. А поскольку прибывший человек должен предстать пред очи командира, старший брат посетил то укрепление. Он увидел богато обставленное помещение, очень дорогие вино и сигары. Зачем такая роскошь при столь тяжёлых условиях войны? Офицеру явно не хватило бы жалованья на такие приобретения. Да и не стал бы он тратить кровные. Тратил скорее средства, положенные на солдат, поставленных ему в подчинение. Такую мысль следовало развивать куда дальше и глубже, уже тем указав на основную причину, вследствие чего Севастополь и пришлось оставить, говоря даже больше — и проиграть Крымскую войну.

Интересовало ли читателя всё это? Вероятно. Толстой выразил самую болезненную мысль, продолжавшую его терзать. Но мысль эту следовало скрыть от внимания дополнительными напластованиями текста. Мало ли в каких условиях жили полковые командиры. Цензоры и не смогут понять. Наоборот, командующему составу полагалось служить никак не хуже. Опиши Лев худые стены и отощавшие офицерские лица, точно бы заслужил порицание в кривом слове по отношению к храброму офицерскому командованию. Кому надо — поймут: должно быть решил Толстой, переходя к описанию последних сражений, стоивших России Севастополя.

В действительности оборонять было уже нечего. Город превратился в руины. Решительный напор французов приводил ко всё возраставшим потерям среди русских солдат. Оставалось либо стоять до конца, или оставить прежде занимаемые позиции. Что имели — уничтожалось. Корабли в бухте — пущены на дно. Следовало бы сказать, как французы несколько дней не решались войти в Севастополь. Вместо этого Толстой предпочёл дать достойную смерть каждому, кто оборонял город до последнего, внушая погибающим, будто французам нанесён решительный отпор, и более они не стали подступать.

Никакого триумфа! Опустошение! Толстой решил подать в отставку. Он сделал выбор — лучше быть писателем, словом у него получится сделать гораздо больше.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №2

Договориться с цензурой не получилось. Рассказ, написанный следующим, встретил полнейшее непонимание. Был поставлен вопрос: на каком основании текст с таким содержанием вовсе был предоставлен в цензурный комитет? Толстой думал, вырежут не так много. На деле же, когда цензурному комитету напомнили о положительной реакции царя Александра на прежний рассказ, повествование допустили до печати, оставив от цельного текста некоторые выдержки. Всё это Лев понимал, ожидая именно такой реакции, только попросив, в случае подобного, не печатать вовсе. Но напечатали, пусть и без подписи.

Во время работы над рассказом, Толстой дал ему название «Весенняя ночь в Севастополе», хотя скорее желал дать другое — «10 мая». Лучше бы вовсе не упоминать никаких временных отрезков. Ситуация по обороне города всё более усугублялась. И как теперь не рассказывай, будешь либо скрывать подлинное положение дел, или станешь выдумывать благоприятные эпизоды. Цензор так и изложил в своём первом заключении, сказав, что автор насмехается над храбростью защитников Севастополя. Но в том ли были насмешки, когда Толстой всего лишь описывал действительное положение дел? На это Лев отвечал своим друзьям, насколько он рад за страну, в которой ценятся борцы за нравственность, только вот он не желает быть настолько «сладеньким», переливающим из пустого в порожнее.

Рассказ начинался с философических отступлений. Почему человечество столь жадно до крови? Какие побуждения заставляют противников не считаться с человеческими потерями? В чём необходимость сводить друг против друга по восемьдесят тысяч солдат? Лев предложил соразмерно уменьшать армии. Вполне тогда могут сойтись десять на десять тысяч, даже тысяча на тысячу, а то и вовсе сто на сто, в лучшем же случае — по одному солдату с каждой стороны. Дело совершится гораздо быстрее. Толстой мог продолжать размышлять в таком же духе далее, обсуждая положительные и отрицательные черты участников сражения, вовремя спохватившись, переведя продолжение рассказа в художественное повествование от первого лица.

Впрочем, ситуация в обороняющемся городе была описана в предыдущем рассказе. О чём ещё следовало сообщить? Например, чем чище обмундирование, тем аристократичнее человек. Это если требовалось судить о человеке по первому взгляду, тогда как при разговоре то становилось ясным столь же мгновенно. Ежели солдат из крестьян начнёт выказывать преданность офицерскому составу, чуть ли не готовый расстилаться у его ног, то всякий, самую малость близкий к дворянству, отличается особым взглядом на происходящее, всегда высказывающий твёрдые убеждения по всякому вопросу. Другой аспект солдатской службы — люди по десяти дней кряду не имели смен белья. Какую тогда они могли проявлять храбрость, находясь в столь стесняющих их условиях?

И всё же рассказ запоминался по единственному обстоятельству. В пылу очередного закидывания бастиона бомбами, одна падает между двух солдат. Бомба вскоре должна взорваться. Буквально вся жизнь пролетает перед глазами каждого. Оба желают спасения, думают о неизбежности должной наступить гибели, склонные скорее увидеть убитым другого, понимая и то — могут погибнуть вместе. А если взрыв сделает калекой? Как сложится дальнейшая жизнь? Чрезмерно многое успели обдумать, и после бомба убила одного, ранив второго.

Надо полагать, всего желаемого в повествование Толстой не привнёс. Он итак писал в щадящем тоне, обдумывая после каждого предложения, насколько оно удовлетворит требования цензуры. Вследствие этого рассказ вышел рваным, привлекающим внимание только лишь взятым для рассмотрения событием по обороне Севастополя. Из-за этого в следующий раз Лев приступит к полностью художественному повествованию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №1

Лев Толстой горел начинаниями. Он желал быть полезным обществу. Ему хотелось привносить изменения в происходящее. И это казалось за вполне возможное. Сложившийся при царе Николае уклад сходил на нет, учитывая обсуждаемые в обществе перемены, задуманные взошедшим на престол его сыном — царём Александром Николаевичем. Позволь нечто подобное Толстой прежде, кто бы его стал печатать? Сочли бы за смутьяна, отправив в куда более горячую точку, нежели на оборону Севастополя. Впрочем, более горячей точки не существовало. В захолустье точно бы не отправили. Поэтому, можно смело утверждать, обстоятельства складывались в пользу Толстого, как не считай он сам. Лев справедливо полагал — состояться писателем ему не суждено, разве только в качестве пушечного мяса, каковым он тогда сам себя и называл, проходя службу на Четвёртом бастионе.

Развитие идей получило одобрение со стороны Некрасова, согласившегося публиковать военные заметки на страницах «Современника». Так, в свободное от службы время, Толстой начал писать свидетельства очевидца. Пока ещё не склонялся к художественной обработке текста, «Севастополь в декабре месяце» — живописание с натуры. Следовало рассказать, как обстоит дело на одном из участков Крымской войны. Лев начал с общих слов, описав природу, после сразу перейдя к воссозданию творившейся там атмосферы. Читатель буквально шёл за рассказчиком, и ему даже казалось — слышал пушечные выстрелы, бившие по Севастополю едва ли не со всех сторон.

Вот возникает образ города, живущего обыденной жизнью, за исключением риска быть убитым. Важнее не это — нужно идти на Четвёртый бастион, побеседовать с защитниками, посетить ампутационные, и там побеседовать — уже с ампутантами, проникнувшись их рассказами и восхититься твёрдой решимостью вернуться обратно, хотя бы в качестве наставников для молодых солдат. А после необходимо посмотреть собственными глазами, как происходит ампутация, и взглянуть со стороны на оную ожидающих, понимающих неизбежность предстоящего, поскольку они сами находятся там же — всё видят и слышат. То есть читателю нужно понять, война — не благородное дело, являясь по большей части причиной боли и страданий.

Толстой решил разыграть читателя. Он предлагает пройти на Четвёртый бастион, самый опасный для защитников Севастополя. Там увидеть множественные следы от ядер, кровавые пятна, постоянно проносимых мимо раненых или убитых. Но это ещё не Четвёртый бастион — это участь любой части города, сравнительно спокойных мест. Непосредственно на Четвёртом бастионе присутствует постоянное ощущение ожидающей гибели. Толстой дал полное представление, насколько тут опасно. Каждого, там находящегося, в любой момент может убить. Такое ощущение усиливается, если рядом падает солдат с развороченной грудной клеткой.

Читатель скажет, ничего особенного Толстой не рассказал, чтобы могли последовать возражения. Всего лишь обыденное состояние войны. Однако, много ли такого плана описаний читателю известно о какой-то из войн, прежде бывавших у Российской Империи? Раньше война воспринималась именно за благородное дело, где погибнуть за Отчизну — достойная всякого солдата участь. Особенно вспоминая о вторжении Наполеона. Толстой разрушил благость такого понимания. Он ещё ничего не сказал про неблагоприятное развитие военных действий, быть может по причине нежелания вступать в противоречия с цензурой, заключая описание «Севастополя в декабре месяце» твёрдым представлением, будто город никогда не сдадут. И причина того очевидна — крепость духа им описанных защитников.

Благотворней прочего на создание новых очерков повлияет известие, что сам царь Александр Николаевич ознакомился с его военным отчётом, выразив полнейшее одобрение. Тогда Толстой понял — в следующих очерках нужно высказать ряд дельных соображений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждый человек знает, Великая Отечественная война пришла в Советский Союз через территорию Белорусской Республики. И потому должно быть понятно, основная тяжесть с первых дней коснулась её жителей. Немец прошёл быстро, но потребовалось ещё больше усилий по удержанию местного населения в повиновении. Особо расцвело партизанское движение, изначально действовавшее самостоятельно. Поныне известны случаи громких диверсий, умело проводимых против инфраструктуры, подконтрольной немцам. Но Иван Шамякин взялся писать немного о другом. Он посмотрел на белорусов, как на вынужденных претерпевать лишения, всё более ожесточаясь против врага. Посмотрел и на немцев, увидев в них не жестоких зверей, пришедших стирать людей в пыль, а более ожесточившихся под гнётом оказываемого им сопротивления. Всё это Шамякин описывал, опираясь на слова других, поскольку сам с 1940 года проходил службу в Мурманске.

Перед читателем обычная белорусская деревня. Изредка туда наведываются немцы, всегда с целью обнаружить партизан или им помогающих. В случае обнаружения следовала немедленная расправа. То есть Шамякин представлял ситуацию так, что согласись белорусы терпеть присутствие немцев на своей земле, никто бы не стал сжигать их дома и казнить людей. Наоборот, оставленным для охранения немцам хотелось служить в спокойствии и тишине. Они желали провести дни без участия в боевых действиях. Сам же Шамякин говорит, сколь на деле всё оказывалось иначе. Находясь на белорусских землях, немцы считали, будто на фронте гораздо легче, поскольку тут можно быть убитым в любой момент, да и фактически оказывалось, удержать контроль сложнее, нежели продвигаться на позициях вглубь Советского Союза.

Читатель может не согласиться с подобным мнением. Тогда нужно посмотреть на описываемых немцев в начале произведения. Они улыбаются белорусам, не таят на них зла. Если кто говорил о насилии над женщинами, немецкое начальство тех сурово наказывало. То есть немцы понимали, насколько опасно жестоко обращаться с местными. В последующем Шамякин предложил поступки немцев считать за проявление страха. Они доводили себя до безумия, особенно в случае случайного спасения от снайперской пули. Однажды попав в подобную ситуацию, человеческое в них исчезало, и более к белорусам пощады они не испытывали. Отныне уничтожали всякого, самую малость причастного к партизанам: прилюдно казнили всех родственников. Вследствие этого обоюдная ненависть многократно усиливалась.

Учитывая такие сложности в понимании неприязни между немцами и белорусами, Шамякин добавил в повествование предателей. Без их присутствия произведение осталось бы неполным. Предатели белорусского народа действовали умело. Многие планы не находили развития, вовремя пресекаемые. Особого внимания должен быть удостоен случай, как белорусские партизаны задумали проникнуть в ставку немецкого командования под видом своих, приведя в действие взрывное устройство. Шамякин этот момент рассмотрел со всех сторон. Читателю оставалось пожалеть диверсанта, обречённого принести себя в жертву, приведя приговор немцам в исполнение. И отчасти сочувствовал врагу, вынужденному погибнуть из-за сложившихся против него обстоятельств. Но предателю читатель точно не проявил сочувствия. Касательно данных представителей белорусского народа Шамякин не сделал ничего, чтобы хотя бы как-то понять и принять их мотивацию.

Кто бы не говорил, будто «Глубокое течение» — типичная книга о Великой Отечественной войне и о белорусских партизанах, с таким мнением соглашаться не следует. Позже будут писать о происходивших тогда событиях, используя полагающийся пафос, клишировано. А у Ивана Шамякина показаны прежде всего люди — одни, шедшие порабощать по воле, навязанной им сверху, и другие, добровольно посчитавшие за необходимое отстаивать неприкосновенность родной для них земли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №3

Семёнов вернулся к Исаеву-Штирлицу. Какой момент истории предстояло рассмотреть? Как известно, в 1945 году конец Третьего Рейха воспринимался за предрешённый. С 4 по 11 февраля проходит Ялтинская конференция, на которой решается дальнейшая судьба связанных с войной процессов. Обсуждалось предстоящее положение поверженной Германии, границы Польши и Балкан, ряд прочих вопросов. Действие книги Семёнова начинается сразу после — с 12 февраля. Остро встал вопрос, кому предстоит заключать мирное соглашение. Для этого вовсе не требовалось брать Берлин. Вполне подойдут переговоры в любом другом месте. Нужно только согласие представителей немецкого руководства. А так как у Запада действующая рука всегда за спиной, интересы Советского Союза могли быть обойдены. Вроде бы понятный зачин. Однако, Семёнов столь ладно не повествовал. Читателю предстоит пробираться через текст самостоятельно. Самое основное, важное к пониманию с первых страниц, Штирлиц всё время находится под подозрением, про его подлинную сущность осведомлены. Зачем тогда следовало затевать эту игру?

Знакомясь с прочими исследованиями, замечаешь, разговор касается выявления членов немецкого руководства, склонных рассматривать предложения Запада. Но насколько это применимо непосредственно к повествованию? Кажется, вовсе не имеет никакого значения. По сюжету Штирлиц лишится возможности контактировать со своими, вследствие чего оказывается представленным самому себе. А ситуация складывалась неблагоприятной — Берлин бомбили каждый день. Погибнуть мог и сам Штирлиц, окажись он в неподходящем на тот момент месте. То есть ситуация для Германии складывалась действительно неблагоприятная. Так зачем там нужен был Штирлиц?

Семёнов это объясняет просто. Нет необходимости вычислять склонных к Западу, их нужно устранять. Штирлиц действует без лишних раздумий, под прикрытием очередной бомбардировки расправляясь с неугодными ему лицами. Но действия действиями. Читатель обязан вгрызаться в ему сообщаемое, тонущее в обилии диалогов. Что это за манера повествования? Похоже, Семёнов понял, его книги после будут экранизированы, поэтому манеру повествования надо сводить к облегчению дальнейшей работы в качестве сценариста. Может в форме пьесы такой подход для читателя был бы оправданным. Тут же — прозаическое произведение. Только вот Семёнов, написавший не одну пьесу и поработавший не над одним киносценарием, стал воспроизводить данную манеру и в форме высокого художественного слова.

Семёнов добавил нелицеприятные свидетельства о реальных исторических лицах. С немецкой ли они стороны или с советской — к концу шестидесятых годов имело малое значение. Так Гитлер — сифилитик, чем объясняется его агрессивная манера речи и поведения. Есть среди немецкого командования сторонники однополой любви и самоудовлетворения. Всё во благо дела — как даются объяснения происходящему. Семёнов не избежал возможности со смаком рассказать о таких моментах. Тогда как читатель желал видеть действия Штирлица, вместо дела разбирающего завалы или пропадая где-либо ещё.

Как же быть с тем, что истинная роль Штирлица была всем понятной? Читатель, опять знакомясь с различными исследованиями, находил мнения, будто не столько Штирлиц был заинтересован в поиске и устранении склонных к заключению мира с Западом, а непосредственно члены немецкого руководства имели интерес к личности самого Штирлица, через которого впоследствии смогут наладить отношения с Советским Союзом, быть может выторговав послабления собственным персонам. Хочется понимать содержание именно таким образом?

Книга не воспринималась за должную привлечь широкое внимание. Ничем особенным она не выделялась. Разве только немцы, как и в «Майоре Вихре», умны и проницательны в проявлении глупости и рассеянности. Обстоятельства сложились иначе: будет экранизация, обретшая народную любовь, в результате чего Семёнов и станет известным для широкого круга любящих литературу людей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №2

Читатель недоумевает! Возникает ощущение провала в понимании ему сообщаемого. На страницах действует молодой Исаев. Но позвольте? События развиваются в 1944 году. Значит Исаеву должно быть больше лет. Однофамилец? Ситуация прояснится позже. В произведении действуют сразу два Исаева — первая роль досталась сыну, на подхвате его отец (известный читателю по столь же второстепенной роли в книге «Пароль не нужен»). Но почему читатель должен был недоумевать? Читающий книги Семёнова по порядку мог не понимать связи между данными произведениями, пока в сюжете не появился прежде им виденный на страницах персонаж. Собственно, в «Майоре Вихре» присутствует новая ипостась Исаева-старшего, теперь он важное лицо в немецкой верхушке — Макс Отто фон Штирлиц. Значит, следуя за русской белой эмиграцией, Исаев-старший к моменту описываемых событий оказался в Германии. Важно ли это? Не совсем.

Всё внимание группе диверсантов. Стало известно — немцы желают стереть Краков до основания. Чтобы это сделать, им не хватит взрывчатки, даже останови они военные действия и отправь всё имеющееся на вооружении для претворения такой идеи в жизнь. Но пусть взорвётся хотя бы что-нибудь. Советская сторона решает противодействовать. Подготовлены люди, составлен тщательно проработанный план, операция будет проведена с хирургической точностью. Случись по задуманному, не о чем тогда рассказывать. По классической формуле создания литературы в духе приключений, Семёнов начал наполнять повествование постоянными неудачами, благополучно разрешаемыми, чтобы вновь планы терпели крах. Группа диверсантов окажется разбросанной на большом друг от друга расстоянии. И их тут же накроют.

У читателя раз за разом возникает недоумение. С одной стороны, немцы — расчётливые хитрецы, способные всё видеть наперёд и глубоко анализировать происходящее. Тогда почему при тех же обстоятельствах они уже не видят на шаг вперёд, в очередной раз расписываясь в несостоятельности? Как яркий пример, группу накрыли, допросили, посадили в хорошо охраняемое место. Участники группы бегут, заранее зная, что у них не получится укрыться от обо всём ведающих немцев. И немцы идут по следу сразу с двух сторон реки, дабы точно настигнуть. Так и следует удача за неудачей со страницы на страницу.

В какой-то момент читатель обязательно потеряет нить сюжета. То группа действует, то они в тюрьме, то их допрашивают, то они где-то ходили, затем опять тюрьма. Говоря о группе, чаще подразумевается лишь майор Вихрь — Исаев-младший. Он-то и выйдет на собственного отца, представ на этот раз в образе коллаборациониста, работника-парикмахера, к которому без боязни шли немецкие офицеры. Окажется в качестве клиента у него и Штирлиц. И никто ничего не заподозрит. Это те самые немцы, постоянно описываемые Семёновым за расчётливых хитрецов. Может потому сам Штирлиц сумел достигнуть столь высокого положения. Хотя, если обратиться к следующему произведению Юлиана, немцы всё прекрасно знали, при этом ни в чём не мешая Штирлицу.

Как читатель понимает, тяжело логически осмыслить сообщаемое на страницах. Успокаивает фактическое соответствие — операция по разминированию Кракова происходила на самом деле. Семёнов взял её за основу для сюжета. Ему же пригодился образ Исаева из произведения «Пароль не нужен», потому и перешедшего из книги в книгу, так как он подходил по описанию. А после всё сложилось само собой.

Закончив, Семёнов не спешил уходить от образа им созданного разведчика. Последует ещё одна книга, пожалуй, самая известная. Там Исаев-старший, он же Штирлиц, возьмёт на себя главную роль.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как следует относиться к тому, что человек, совершавший геройские поступки, после смерти вспоминается с осуждением? Однажды Лев Кассиль и Макс Поляновский прогуливались по Керчи. Их внимание привлекла табличка с названием улицы — улица имени Володи Дубинина. Кто этот человек? Оказалось, юноша, погибший при разминировании окрестных каменоломен. Кассиль и Поляновский загорелись идеей узнать как можно больше. Вернее, Поляновский стал собирать материал, тогда как Кассиль оформил в виде художественного произведения, либо они сделали это вместе. Сколько в книге оказалось действительно правдивого? Будем думать, практически всё. Кроме, разумеется, мыслей самого Володи Дубинина, за которого авторы взялись судить самостоятельно. Выяснилось, мальчик всегда горел жизнью, идя обстоятельствам наперекор. Так в чём тогда осуждение?

Именно за постоянное действие наперекор. Если читатель сразу не понял, к середине книги он точно поймёт, почему и как сложилось. Главный герой, прототипом которого выступил Володя Дубинин, мало кого слушался, поступал всегда сообразно собственному разумению, редко соглашался становиться частью коллектива. Таким он был на протяжении всей недолгой жизни. Едва ли не с первых моментов описания главный герой бросается в воду и чуть не тонет, ходит на запрещённые места каменоломен, глубоко проваливается и не может самостоятельно выбраться. Захотелось ему в качестве игрушки градусник, специально обхлестал себя крапивой, дабы правдиво сойти за больного. К тому же специально тот градусник разобьёт, так как ему нужна ртуть. Казалось бы, описывается рядовой мальчишка. Ведь какой мальчишка способен дружить с головой? Все они стремятся с самых малых лет познать мир чрезмерно подробно, и не всегда это заканчивается для них безболезненно.

Отец говорит Володе — не берись за чтение книг, которые тебе читать рано. Пусть там описаны правильные вещи, рассказано о светлом пути к коммунизму. Неважно — брать не следует! Как поступает главный герой? Берёт и читает. Как-то задумал с друзьями на поезде поехать неизвестно куда, просто из цели побродить. И неважно ему, как к этому отнесутся родители. Однажды начал посещать кружок по авиамоделированию. Без спроса взял чужую модель, сломал, ещё и подрался с её хозяином. Стал мастерить свою, не думая слушать советы опытных товарищей, хотя ему говорили: не знаешь, спроси, тебе подскажут. То есть всегда нужно спрашивать опытных людей, а не делать наспех. Что по итогу? Модель Володи терпит крушение.

Именно в таком духе построено повествование накануне военных лет. Не изменится поведение главного героя и в последующем. Он требует давать ему задания, поскольку рвётся выполнять важное для всех дело. Ему же говорят — ты нужен в определённом месте и для конкретной цели. В какой-то момент читатель устанет внимать повторяющимся распрям с главным героем. Он постоянно и неизменно набивает себе шишки, вовсе не задумываясь о благоразумии. Хоть бы Кассиль и Поляновский сделали внушение читателю, явно в большей массе из подрастающего поколения. Одних осуждений действующих лиц всё-таки мало. Это никак не повлияло на поступки главного героя.

И вот когда на последних страницах мать упрашивает сына остаться с нею, а Володя спешит помочь в разминировании каменоломен, читатель понимает — вернуться назад парню не суждено. Зачем? Зачем в очередной раз полез туда, где сказали, что обойдутся без него? Но таков по характеру главный герой произведения, с чем никто так и не смог совладать. Был ли настолько таким же непосредственно сам Володя Дубинин?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Любой рассказ о «Чайке» Николая Бирюкова обязательно сопровождает справка о том, что данное произведение написано по мотивам жизни и подвига Лизы Чайкиной. Очень часто это вводит читателя в заблуждение. Не сразу он сможет понять, перед ним история о выдуманной девушке, чья жизнь имеет несколько схожих моментов, тогда как во всём остальном — сходств нет вовсе. Если бы Бирюков придумал для главной героини совсем другое прозвище, но таким же образом подвёл её к трагической гибели, тогда отсылок к Лизе Чайкиной быть не могло. Но зачем Николаю рассказывать об ещё одном подвиге в военные годы, которых на первых этапах войны имелось в достаточном количестве? Он знал про гибель Лизы Чайкиной от рук немецких карателей, всё остальное сложилось само по себе. И уже читателю нужно предполагать, почему книга, изданная в 1945 году, получила Сталинскую премию лишь спустя шесть лет.

Читатель задумается и о том, почему книга удостоилась лишь премии третьей степени. Причин тому множество. Однако, насколько оправдано описывать придуманный подвиг, когда перед глазами имелся настоящий пример героизма? Вместо Лизы Чайкиной перед читателем Катя Волгина. А раз Волгина, ей придумают прозвище Чайка. Почему? А разве нельзя связать чайку с Волгой? И ведь гораздо проще рассказывать о вымышленном человеке, нежели восстанавливать информацию по крупицам. Только вот позже Бирюков начнёт иным образом подходить к написанию произведений, именно проявляя усердие в собирании фактов и обстоятельств. Надо полагать, Николай получил немало гневных посланий от современных ему читателей, с тем же огорчением узнававших, насколько они глупо выглядели перед товарищами, начав приписывать Лизе Чайкиной описанные в «Чайке» моменты.

О чём же Николай рассказывал? Про молодую активистку, жившую согласно заветам Ленина. Она гордилась за достижения на государственном уровне, и её не покидала надежда на правильный путь партийной линии. Четверть повествования проходит ещё до начала войны. Только вот читатель знает должное неизменно произойти в конце, тогда как прочее — вынужденное знакомство с авторским вымыслом. Жизнь в мирное время — полотно в духе соцреализма, ничего не сообщавшее нового, не позволявшее прикоснуться к удивительным открытиям советской науки. Может описание начавшейся войны чем-то вдохновит читателя? Если исходить из высокой мотивации на чтение. И, опять же, до того момента, когда станет ясно — Катя Волгина не является Лизой Чайкиной.

Может Бирюков подробно изложил обстоятельства подвига главной героини произведения, ознакомившись с которыми, читатель хотя бы в малой мере поймёт важное значение книги? Николай разве только сгладил впечатление от коллаборационизма, показав добровольное согласие с необходимостью трудиться на врага, таким образом помогая своим. Кто не соглашался быть податливее, считался немцами за подлежащих уничтожению. Оттого главную героиню ждала смерть в конце повествования, касательно чего Бирюкову полагалось отразить действительные события. Получилось ли у него? Остаётся только предполагать, скорее склоняясь к отрицательному ответу.

Николай Бирюков стал заложником образа. Хотел ли он отразить жизнь именно Лизы Чайкиной? Или ему настоятельно посоветовали провести параллели между трагически погибшей партизанкой и главной героиней произведения? Это перестало иметь значение. Главное, чтобы читатель понимал отличие «Чайки» от некогда происходившего, считая книгу за самостоятельное осмысление способности людей совершать подвиги при тяжёлых жизненных ситуациях. Может в таком случае получится смотреть на произведение чистым взглядом, понимая художественность его наполнения. Или не получится, так как название книги само по себе наталкивает на ошибочный ход мыслей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Читатель волен спросить, что подразумевается под рубкой леса? Для каких целей понадобилось производить данное действие силой кавказских военнослужащих? Углубление в тему даёт следующее представление. Противостояние кавказских народов Российской империи становилось преобладающим за счёт густо растущих деревьев на больших площадях. Чтобы с этим справиться, Ермолов дал указание вырубать лес, формируя таким образом широкие просеки. Первая просека была прорублена в 1826 году, доказав эффективность задуманного мероприятия по ослаблению чеченцев. На годы службы Толстого прореживание леса продолжалось, он стал свидетелем, каким образом это происходит. Но насколько важной для очередного повествования стала именно рубка леса? Лев сомневался, долго определяясь с названием. Изначально задуманный «Рубкой леса», рассказ сменял названия на «Дневник кавказского офицера», «Записки фейерверкера», по итогу изданный под первоначальным вариантом, сопровождённый пояснением — «Рассказ юнкера».

Причины расхождения становятся понятными, когда читатель знакомится с содержанием. Работая над «Отрочеством» Толстой счёл за допустимое писать эпизодическую прозу. Давалась она ему с прежним трудом. Лев не мог понять, о чём именно следует рассказывать. Вместо ладного повествования предлагал читателю изыскания на тему личных наблюдений. Зачем потребовалось разделять военнослужащих на разные типы, отделяя одних от других? Вроде покорных, начальствующих и отчаянных, а далее на покорных хладнокровных, покорных пьющих и покорных хлопотливых, начальствующих суровых и начальствующих политичных, отчаянных забавников и отчаянных развратных. Или Лев считал за необходимое найти идею для продолжения повествования? Всё-таки он планировал писать дневник, либо записки, кавказского офицера или фейерверкера. А может эта особая черта некоторых писателей, ставших впоследствии классиками, когда требовалось описывать типы различных людей, изредка придумывая для них аллегоричные образы.

Но основное в повествовании — рубка леса. Это становится хорошей возможностью посмотреть на окружающее пространство в относительно спокойной обстановке, а для Толстого — удобным случаем рассказать о природе и нравах Кавказа. В «Рубку леса» частично вошли наброски из другого неоконченного рассказа «Поездка в Мамакай-Юрт». Скорее всего Толстой просто сплетал повествование из разрозненно составленных воспоминаний. Знакомясь с которыми, не сильно удивляешься, встречая неуместные куски текста, как в случае с классификацией по типам. Читатель опять отмечал для себя уже усвоенное по «Набегу», если Толстой считал рассказ за оконченной произведение, он его дописывал. Представленная вниманию рубка леса сама по себе являлась действием, имеющим начало и окончание. Оставалось только придумать, о чём написать между.

Несмотря на прошедшее время с написания «Детства» и на несколько последующих лет, слог у Толстого оставался без изменений. Читатель волен отметить некие улучшения. Может даже возвысить творческие усилия Льва. Только всего этого не случилось. Пусть Толстого робко хвалили, допускали до печати, и сам Толстой привлекал к себе внимание, посвящая «Рубку леса» Тургеневу, на молодого литератора не могли смотреть с ожиданием от него чего-то примечательного. Причины того казались очевидными — Лев писал о собственных воспоминаниях, не добавляя в содержание художественности. Сколько он сможет ещё упомнить, учитывая прожитые им от силы двадцать шесть лет? Ещё не появилась мысль зрелого человека. И вот теперь читатель знакомился с «Рубкой леса», к тому же подписанной как Л.Н.Т.

Читатель так и понимал — ему представлено живописание с натуры. Ознакомиться с происходящим на Кавказе всегда было интересно. А тут ещё и рассказано с задором, к тому же с классификацией по типам. Появится повод поговорить об армейских буднях, и причина найти несоответствие с собственными представлениями.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее