Рубрика: Фантастика/Фэнтези

Цикл «Гарри Поттер» | Книга №4

Повествование должно преображаться. Читатель не понял бы, начни Роулинг в прежнем духе, поясняя о том, кто такой Гарри Поттер, в каком положении он находится, отчего судьба столь к нему неблагосклонна. И без того Джоан заслужила упрёки за однотипность многих описываемых ею моментов. Роулинг восприняла критические замечания за необходимые к исправлению, благодаря чему действие начинается с дома, в котором некогда рос Том Реддл, позже взявший себе имя Волан-де-Морт. Вместе с тем, Джоан привносила элемент необычного — взаимосвязь между Гарри и Томом Реддлом, когда они могут видеть происходящее друг с другом, находясь на пике обуревающих их чувств. Всё это пока ещё становилось примечательной деталью повествования, без особого к ней внимания.

Теперь читатель волен был упрекнуть Роулинг в растягивании сюжетного наполнения. Желая разнообразия, получил его в избытке. А может Джоан просто расписывала ручку, как об этом порою принято говорить. Писательнице хотелось наполнить мир как можно большим количеством особенностей, привнеся в описываемое элемент обыденных для читателя явлений. Одним из таких событий становится устраиваемый раз в тридцать лет турнир по квиддичу. Это столь важное спортивное событие, отчего в одном месте должно собраться порядка ста тысяч волшебников. Джоан принялась за описывание возникающих трудностей при организации данного мероприятия. Но читателю не следует жаловаться на излишества. Это пойдёт на пользу в дальнейших книгах. Просто именно сейчас Роулинг пыталась расписывать ручку, тем острее оттачивая мастерство.

Не посчитала Джоан за важное чрезмерное внимание к учебному процессу. Для этого очередное сюжетное изобретение — опасный турнир для молодых волшебников, на котором всегда фиксировались смертельные исходы участников. В турнире участвуют представители других волшебных школ. Таким образом Роулинг расширяла понимание о мире вообще. Получалось так, будто в каждой стране есть хотя бы одна школа волшебства. Но обладающих авторитетом лишь три, по представителю от которых и выбираются молодые волшебники для участия в турнире. Только и в данном аспекте Джоан слышала критические замечания, навроде того, как излишне думать, словно волшебники делятся по принципу политического разделения между обыкновенными людьми. Оставалось ответить, что особого значения это на повествование всё равно не оказывает, благодаря чему писатель избавлялся от необходимости прорабатывать исторические предпосылки.

Что ещё особенного происходит на страницах? Учеников обучают запрещённым заклинаниям, благодаря которым они смогут противостоять направленному против них враждебному волшебству. То есть по первым страницам читатель понимал, насколько близко возрождение Волан-де-Морта, но не мог представить его появление уже сейчас. Тем Роулинг и удивляла читателя вновь, привнося очередной сюжетный поворот, заставив читателя с нетерпением ждать продолжение истории, над которым Джоан будет трудиться на протяжении последующих трёх лет.

Кто-то из читателей обращал внимание на появившееся у Гермионы желание освободить домовых эльфов от положения рабов. Над данной проблемой можно рассуждать разным образом. И Роулинг делает упор на необходимости понять, насколько тяжело перестраиваться, когда не желаешь перемен, будь ты при этом хоть самым угнетаемым существом. А если перемен всё же добиться, как становишься вовсе бесполезным.

Другая часть повествования — характерное описание средств массовой информации. Читатель должен видеть, как газеты и журналы работают с материалом, всячески его извращая, чтобы подать в наиболее скандальном виде. При этом Джоан прямо показывает, насколько человек доверчив, готовый верить всему написанному.

Самое главное происходит в конце. Волан-де-Морт возродился. Средства массовой информации всячески опровергают возможность этого. Мир готовится погрузиться во мрак, пока погружаясь более в мракобесие. Остаётся в который уже раз подивиться умению Роулинг повествовать в столь интересном духе, сколько бы она сама не говорила о провисании сюжета или возникающих при повествовании противоречиях.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Соглашение» | Книга №3

С 2019 года читатель знакомится с циклом про «Соглашение». Лукьяненко пишет его от случая к случаю, совмещая с созданием других художественных произведений. Из-за этого наблюдаются провалы в логике происходящего на страницах. Можно даже сказать об её стремлении к отсутствию. Так между второй и третьей книгой вместилось четыре части цикла про Изменённых. Из-за этого одно смешивается с другим, смыслы становятся общими. Но у Лукьяненко всё сильнее прорастает идея о необходимости вмешивать в происходящее искусственный интеллект. Именно ему отводится разрушительная роль, к чему Лукьяненко начал активно обращаться, делая это центральным элементом повествования и в последующем. И если смещение реального и виртуального мира в творчестве Лукьяненко встречалось с давних пор, это же снова нашло отражение на страницах. От постоянного смешивания, теперь уже просто перемешивания, размывается вера в сохранение творческого потенциала у писателя. Однако, Лукьяненко ещё покажет мастерство в изложении историй. Просто при его темпе невозможно говорить, будто каждая книга интереснее предыдущей. Потому будет хорошо, если читатель, выбрав случайную книгу для чтения, выберет нужную, избежав разочарования.

Но читатель редко берётся за книгу, если она не является первой в цикле. Только Лукьяненко каждую книгу цикла о Соглашении начинает с одной и той же вводной части, поясняя особенности описываемого мира. Значит, каждая книга в данном конкретном цикле должна восприниматься за самостоятельное произведение. Если вдуматься — так оно и есть. Нет необходимости знакомиться с прежде рассказанным, пусть оно и взаимосвязано. Есть лишь общие герои, тогда как основное не сходится. Лукьяненко будто писал вовсе о другом, исходя из иных предпосылок. Оттого и предлагается понимать «Прыжок» самим по себе.

Что видит читатель? Маленький корабль на фоне громаднейшего космического аппарата, схожего по размерам с Луной. Этот аппарат находится под управлением Ракс. А Ракс — раса, некогда выведенная людьми, но людьми, которые предшествовали тем обитателям Земли, чьей частью является и сам читатель. То есть Ракс — есть тот самый искусственный интеллект, ставший самостоятельным, и начавший принимать собственные решения, считая за допустимое уничтожить создавших его людей. Более того, Вселенная теперь населена живыми существами, причём все их предки являются выходцами с Земли. И так далее, и тому подобное. Правда читатель всё это плохо усвоит, вздумав соотносить с теорией Дарвина. То есть если и существовали прежде какие-то люди, сугубо эволюционно они не могли быть схожи с людьми, кому Земля стала принадлежать впоследствии. Впрочем, кого бы это всё интересовало. Строить на основе «Прыжка» какие-либо теории вовсе не следует.

Лукьяненко наконец-то столкнул Ракс со Стирателями. Говоря простыми словами, искусственный интеллект и виртуальную реальность. Тут бы стоило задать риторический вопрос. Что хотел сказать этим автор? Читатель того так и не поймёт. Стиратели останутся с горьким ощущением осознания своей сущности, жившие прежде в твёрдом уверении реальности с ними происходящего. Впрочем, Лукьяненко с первой книги цикла дал представление о космическом пространстве как о месте, где нет ничего постоянного, всё подвергается возможности к перезаписыванию. А если теперь постараться понять всё прежде описанное в цикле, то представленное обретает некоторый смысл. Оказывалось, Лукьяненко показал вариант бытия, более близкий к виртуальным вселенным, где всё может изменяться по воле определённых обстоятельств. То есть достаточно повлиять на происходящее посредством соответствующих инструментов, после чего бытие без затруднений видоизменяется.

Вердикт тут только один. Сергей Лукьяненко завёл им описываемое в тупик.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Бэтман Аполло» — сюжет ради сюжета, размышления ради размышлений, произведение ради произведения. Можно продолжать до бесконечности ради, разумеется, бесконечности. Вновь Пелевин вернулся к вампирам, чтобы рассказать что-нибудь, потому как он обязан был что-нибудь рассказать. А почему не сообщить о чём-то запредельном? Придумать вампира всех вампиров, бессмертного Бэтмана Аполло, изгнанника миров, скитальца времён Атлантиды. Или не посмотреть на Дракулу, как живущего вечно где-то, но не здесь. Или о полагающемся каждому вампиру возвышении, оного не подразумевающего. Вампир у Пелевина остался всё тем же существом-паразитом, способным переходить к новому носителю, когда старое тело приходит в негодность. Да и нет словно никакой разницы между вампирами и людьми, когда они начинают входить в состояние медитации.

Во время знакомства с произведением читатель отметит, как тяжело воспринимать показываемых ему вампиров. Каждый автор волен на собственный лад заниматься интерпретацией, доходя до самых причудливых вариаций. У Пелевина вампиры получились на угодный для него лад. А если читатель любит книги о вампирах? Воспримет ли он в очередной раз предлагаемое Пелевиным? Или проще уйти в какую-нибудь иную вселенную, вроде Маскарада, где вампиры проработаны гораздо более детальнее? Пиши Пелевин книгу по тому миру, читатель был бы ему благодарен гораздо больше, да и интерес к его творчеству пробудился бы гораздо шире, причём всеобще. Это как Пелевин, раз он переключился на формат фэнтези, пошёл бы дорогой Роберта Сальваторе, дополняя вселенную Забытых Королевств, а то и радуя читателя изысканиями, написав хотя бы одно из похождений Тарзана. Но Пелевин выступает в качестве создателя оригинальных миров, поступая так по праву творца.

О чём бы в данном произведении Пелевин не рассказывал, всё подаётся через призму половых сношений. Внутренний паразит не нуждается в человеческих потребностях, вынужденный им всё же потакать. Сексуальные адаптации можно оставить вне понимания рассказываемой истории. Это так — для авторской души. Так сказать, для внутреннего паразита, выполняющего требования инфантильной части читательской аудитории. Да и кому ещё интересоваться вампирами, как не подрастающему поколению? Пелевин словно бил в нужную точку. У прочих читателей уши сворачивались в трубочку, а лоб страдал от очередного удара собственной ладонью, тогда как глаза устремлялись к потолку. Но может эта книга предназначалась на экспорт — для западного читателя, которого западные же писатели пичкают различного рода сексуальными отклонениями, с пустого места допуская до текста эпизоды, более говорящие за пустоту в том месте, где у них должна была быть душа.

Фантазия позволила Пелевину предположить самое главное — пробуждение памяти. Предлагалось это под видом возможности извлечь из крови информацию о некогда происходившем. Так из капли крови Дракулы получилось восстановить некоторые моменты его, кхм, жизни. Причём восстановить до полного погружения, с буквальным пониманием с ним в тот момент происходившего: какие слова произносил, о чём думал, какие совершал действия. Другой момент — связь с будущим. Но не по крови, а согласно хитросплетениям. Хотя в данном случае Пелевин более нисходил до юмора, придумав абсурдные положения.

Какой вывод сделает читатель? Вернётся к началу, вспомнив про сюжет ради сюжета. Раз Пелевин начал рассказывать историю, не пожелал сворачивать с намеченного пути. Ему оставалось набрасывать всё больше обстоятельств, пока желание так поступать не иссякло. Осталось лишь сказать, насколько нет правильных суждений вовсе ни о чём. Просто одни хотят считать определённым образом, в чём их не переубедишь. Решила часть вампиров считать себя выше людей, принимая за кормовую базу, поставив ниже себя. Другая часть пожелала видеть в людях часть общего мира, где всё взаимосвязано. А кто-то решил ещё что-то, не думая делать никаких выводов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Скотт Вестерфельд предложил историю для любознательного юного читателя, любезно предупредив — всё им выдумано. Но происходящее всё-таки опирается на ряд исторических деталей, переосмысленных автором. Насколько такое допустимо, даже в качестве фантастического предположения? Ведь предложенная Вестерфельдом точка зрения даже не является альтернативной версией истории, поскольку он выдумал абсолютно всех действующих лиц, оставив отсылки только к семейству покойного австрийского эрцгерцога, среди которого не оказалось настоящих наследников, помимо одного вымышленного. Да и представленный вниманию мир — смесь технологий прошлого и когда-нибудь должного наступить будущего. То есть Скотт желал показать противостояние эпохи пара веку генной инженерии. Что из этого вышло? По «Левиафану» того установить не получится, так как это первая часть повествования, выпущенная автором в качестве самостоятельного издания.

Если вникнуть глубже, Вестерфельд предложил смотреть в будущее взглядом из прошлого. Эпоха пара у него имеет разительное отличие от классического варианта, скорее склоняясь к мех-фантастике, основанной на применении боевых роботов. Тогда всю авантюрную составляющую с семейством покойного австрийского эрцгерцога следует считать похожей в общих чертах, потому как Скотт мог измыслить выдуманное для Европы государство, где это всё может когда-нибудь произойти. В любом случае, это всё детали, усложняющие способность понять излагаемое автором. Достаточно того, что читатель должен стать очевидцем столкновения между сторонниками двух путей развития, пусть и довольно тупиковых, потому как не допускающих симбиоза или какого-либо другого развития.

Так почему Вестерфельд писал для юного читателя? Это понятно по подаче материала. Скотт не спешит, подолгу останавливаясь на определённом, никак не развивая повествование. Именно такой способ изложения становится интересным для подрастающих поколений. Они готовы вникать в описываемое, сугубо из проявления внутреннего интереса. Взрослый читатель такую подачу не оценит. Но не оценит именно в качестве литературного произведения. Можно сказать с твёрдой уверенностью, Вестерфельд писал «Левиафана» под дальнейшее создание по нему анимации или публикации в виде комикса. Читателю постоянно кажется, как в очередной описываемой сцене используется взгляд с нестандартного для восприятия угла, либо всё сопровождается яркими звуковыми эффектами. Даже легко сказать, чей стиль в произведении более всего прослеживался, столь же трепетно относящегося к связанным с паром и генной инженерией технологиям.

Но всё это слова в общем. Всем этим привлекается именно юный читатель. Всё прочее — для юной читательницы. Такая будет сопереживать как сыну покойного эрцгерцога, так и девушке на живом летающем корабле. При всей неспешности Вестерфельд всё сделал для описания характерных особенностей. И в плане подобного лучше довериться тем, кто считает развитие отношений в художественной литературе за главное. К сожалению, в «Левиафане» читатель лишь знакомится с действующими лицами, кому суждено однажды сойтись при бедственных для друг друга обстоятельствах. Почему приходится сожалеть? Не всякий читатель решится продолжать знакомиться с произведением, учитывая уже усвоенную картину придуманного автором мира, тогда как пропадает желание следить за развитием его мысли дальше.

В заключении Скотт Вестерфельд решился сообщить, из каких побуждений он исходил, предлагая историю с выдуманными действующими лицами. Да и не сообщи он такого, мало какой читатель осведомлён о судьбе детей австрийского эрцгерцога. Всё равно описываемое выдумано. Однако, читатель обязательно должен задуматься, воспринимая ему сообщаемое за дополнительную возможность поразмыслить о судьбе человечества, каждый раз разделяющегося по какому-либо принципу. И может когда-нибудь действительно произойдёт столкновение роботов и продукта генной инженерии. Даже кажется, нечто подобное уже происходит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Почему бы не написать книгу о прошлом Великобритании? О временах, когда король Артур уже умер, а народы острова живут в Тёмных веках, причём буквально. Над этими народами всё сильнее сгущались тучи. Они уже не такие воинственные, какими выступали против римлян. Но каждый народ готов доказывать право на власть. В любой момент может произойти столкновение между бриттами и саксами. К тому же ходят слухи о норманнах, заинтересованных поживиться за счёт войны. Что до того простым людям? Простые люди всегда живут в темноте собственного невежества, кому сгущающиеся тучи никогда не бывают ведомы. Эти люди не помнят ничего из прошлых дней, прозябая в нуждах повседневности. Такие люди буквально живут в норах скудоумия, никак не способные пробиться к свету. И вот о них Исигуро решил рассказать читателю. Да рассказал так, отчего через два года за «раскрытие пропасти, таящейся под нашим иллюзорным чувством связи с миром» Исигуро был удостоен Нобелевской премии.

Говоря в общем — всё так. В частном — совершенно иначе. Кадзуо описал некий мир, герои которого будто бы живут на острове Великобритания, сами являясь представителями бриттов. И эти герои абсолютно невежественные. Они настолько никчёмны, отчего возникает мысль об их слабости ума. Это два старика, чей разум повернулся вспять, возвращаясь к детскому восприятию реальности. Они понимают единственное: взаимную привязанность, называемую ими любовью. Есть ещё одно обстоятельство — сын, проживающий где-то в другом поселении. Только старики о нём ничего не знают, постоянно сомневаясь в воспринимаемом ими за действительное. Вот к этому сыну Кадзуо и отправит героев повествования, показав читателю мир, каким он мог быть аккурат после смерти короля Артура.

Что там за пределами норы? Погружённая в хмарь обыденность. На каждом шагу необычные явления. Шли старики с опаской, потому как вдруг их съедят огры. Или над ними устроят проказу эльфы. Или обманет лодочник, разлучив при переправе. Или ещё какое обстоятельство послужит причиной бед. А может окажется, старик мало помнит о прошлом, так как ему отшибло память в бою. Может он был среди рыцарей Круглого стола? О чём бы не повествовал Исигуро, ни к чему читателя так и не подведёт. Оставит с ожиданием наступления неизбежного забвения, словно ничего не происходило, сочинённое ради грустной песни в питейном заведении. Этакий «Беовульф» на пасторальных щах.

Получается, Исигуро создал повествование из полностью придуманных им обстоятельств, восхищённый представившейся возможностью воспользоваться неясностью происходившего в Тёмных веках. Вместо того, чтобы взять в качестве примера хорошо поставленный сюжет из сохранившихся сказаний, Кадзуо рассказал в присущей ему манере стороннего наблюдателя, показав единственное — с момента публикации самой первой книги он нисколько не изменился. Такая же банальность, раздутая до будто бы важности, притом абсолютно никчёмной.

В действительности, смотря на написанное Исигуро, увенчанное «Погребённым великаном», читатель вынужден развести руками. Позади две книги о Японии, одна о дворецком, ещё одна в духе потока сознания, псевдодетектив, антиутопия, зарисовки о музыкантах, и вот теперь — вольная фантазия на тему британской истории. Каким должен сложиться образ писателя? Очень сложно понять, каким следует воспринимать Исигуро, говоря о нём в общих чертах. Разве только упомянуть туман, преследующий его из произведения в произведение, за исключением «Остатка дня», по которому его значение и будет всегда определяться.

Пора ли ставить точку? Рано. Исигуро не останавливался на достигнутом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Изменённые» | Книга №4

Роман «Изменённые» кажется за сформированный. Но стоит ли его части объединять под одну обложку? Лукьяненко действительно может за короткий период написать большое произведение. Только вот в случае «Изменённых» тяжело говорить, насколько это получилось качественно. Главное, что следует из радости самого Лукьяненко, он написал цикл, который хорошо продаётся. Есть три книги этого цикла, позволившие Сергею входить в число первых авторов определённого дня, чьи произведения были в качестве самых востребованных у читателей. Разве только это. Но радость писателя вполне оправдана — его книги покупают, значит он делает полезное для общества дело. Пусть будет именно так. Для удовлетворения сиюминутного момента писательского счастья — нет ничего лучше, чем понимание собственной необходимости. А как быть с взглядом на перспективу? Там всё не столь радужно.

Придётся сказать, в цикле «Изменённые» нет единой повествовательной линии, о которой следовало бы рассуждать. Они объединены общим, тогда как в частном друг на друга не походят. В очередном произведении Лукьяненко пошёл по для него вроде бы самому ясному сценарию — уподобить главного героя божеству. Именно данного развития событий опасался читатель — фантастической неправдоподобности. Разве только писатель подпитывал героя, накачивая его с помощью жульничества. Это как играть в компьютерную игру, обладая особыми качествами, доступ к которым у других отсутствует. Главный герой может быть неуязвим, поскольку, при всех раскладах, должен был умереть ещё на страницах первой книги цикла. Но так книги не пишут. Оттого перед читателем некий условный Тарзан, легко расправляющийся с врагами, любезно ожидающими расправы, и решает затруднения, перед ним оказывающиеся разрешимыми. Ещё в этого Тарзана начинают входить другие сущности, отчего его Я обретает вид Мы, а он из приёмыша обезьян превращается в средоточие Вселенной — кантовским центром мироздания, изначальной точкой, позволяющей каждой частице приходить в движение, порождая тем самым закон всемирного тяготения.

Что ещё хуже, прежде многажды колония кого угодно, в том числе и самих землян, в незапамятные времена покинувших планету, Земля обретает самостоятельность. Кто был изменён, лишённый человеческого облика, получает возможность опять уподобиться людям. Лукьяненко повернул рассказанную им историю вспять, словно об этом можно было вовсе не рассказывать. То есть Сергей свёл всё к пустоте. Само повествование ничем не лучше. Опять параллельные вселенные, уводящие внимание читателя в ином направлении, для него вовсе бесполезное.

Может оказаться, Лукьяненко желал поведать о чём-то крайне важном. Не зря ведь им написано произведение? Не из цели заработать некоторое количество денег. Но тут нужно остановить ход мысли. Такой аспект лучше вовсе не рассматривать из-за его смехотворности. Будь иначе, читатель мог увидеть произведение только тогда, когда автор посчитает — оно отражает ход его мыслей, доведено до совершенства, откроет новую страницу в понимании фантастического жанра. Осталось дождаться мнений, где всё это будет объяснено.

Или всё-таки к Лукьяненко высказываются неправильные суждения? Написано им достаточно, что-то войдёт в золотой фонд русской фантастики, тогда как большую часть его произведений в будущем всё равно не будут читать, каким образом оно обычно и происходит. Все эти слова направлены в точно такую же пустоту, в которую смотрит само произведение. Где-то там впереди будут новые интересные работы, стоит Лукьяненко того захотеть.

Как сделать так, чтобы читатель имел положительное мнение о цикле? Публиковать единым полотном. Тогда мысль по прочтении окажется более краткой и сжатой, самое важное к вниманию будет выхвачено и рассмотрено, тогда как остальное останется в качестве дополняющей информации. Но на данный момент книги публиковались отдельно, тогда как это для них более всего губительно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что есть «Песнь о Сиде» от Рагима Джафарова? Ответвление событий, описываемых в двух частях «Марка и Эзры». Зачем это понадобилось автору? Созданный на страницах мир был сперва переписан заново, после доведён до уничтожения, и вот теперь читатель возвращался в промежуточное состояние, когда ему будут рассказывать о похождениях одного из второстепенных персонажей — мексиканца Сида, чья основная функция сводится к поиску артефактов для лавки чудес. На этом понимание произведения можно признать состоявшимся, более ничего о повествовании не рассказывая, так как оно исполнено в прежней авторской манере. Читатель внимает тем же малосвязанным зарисовкам, словно бы на деле представляющим единое полотно, где даже предстоит узнать моменты становления главного героя.

Но сказать о произведении следует хотя бы что-то. Пересказывать содержание? Убивать читательский интерес. Вот Сид попал в яму с взятым в заложники человеком. До человека ему дела нет, ему нужен артефакт. Вот Сид грабит банк, имея ключ, подходящий к любому замку, в попытках раздобыть ещё один артефакт. Вот Сид играет в покер с парнем, которому невероятно везёт в карточных играх. Что ему требуется? Артефакт. В ряде случаев Рагим описывал маленький шедевр, в большинстве остальных — страницы наполнялись буквами. Просится предположение, книга создавалась на основе одной из зарисовок, показавшейся автору за интересную. А далее дело стало за обыденным — дописать до требуемого количества печатных знаков.

Тогда можно подумать, кем являлся главный герой в действительности. Неужели он был мексиканцем? При ближайшем рассмотрении — не совсем. Читатель должен быть уверен — это маска. Может быть самого автора. Даже нужно быть уверенным — под Сидом следует понимать самого Рагима Джафарова, должного быть столь же острым на язык, уверенным в совершаемых поступках и твёрдо считающим всё им делаемое за самое правильное, чему не должно встречаться возражений. Пусть это останется в качестве предположения, если автор выразит склонность с ним не согласиться.

Почему же Рагим не согласится? Над чем он работал прежде? Роман «Его последние дни» внушил читателю убеждение, он знакомится с исповедью автора, включавшем особые моменты детства писателя, в которые нельзя было не поверить. Так почему теперь Рагиму не вообразить себя в роли другого персонажа, воплотив в нём свойственные ему самому черты? Да, это такие же предположения, на которые приходится идти, пытаясь понять наполнение произведения. Не сказать же — перед читателем очередной представитель сетературы. Было бы некрасиво, хотя «Песнь о Сиде» и воплощает в себе образец сетевой литературы. С чем автор не пожелает согласиться, указав на сложность написания произведения, выраженное через открытие перед читателем характерности главного героя.

Одного читатель не поймёт, попытки Джафарова увязать написанные им произведения под одно. Зачем понабилось вмешивать в повествование отсылки к той же «Картине Сархана»? Ничего это не добавит. И не убавит. Лишь дополнительно напомнит о желании писателя набрать требуемое ему количество печатных знаков. К сожалению! Как и отсылка в названии к Сиду Кампеадору, чьё имя Родриго Диас де Вивар.

Потому заключим словами, сказанными об оригинальной «Песни о Сиде»: «Славных лет минуло время, прошлое в былом, а хочется таких героев видеть снова, и памятник им под окном. Они верны Отчизне, верность ей хранят. Не так им важно, кто там сверху, простят иль не простят. Их могут не понять! А кто понять способен в нахальной пустопорожней грязной на язык поганой злобе? На откуп поколениям грядущим надо поступать, лишь им решать — хулить иль уважать. Всё прочее пустое — жизнь пуста, и памятник пустой и истина черна».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сесилия Ахерн и её «Клеймо» — как пуритане и сегрегация под одной обложкой, представленные под видом антиутопии, поданной в качестве религиозного фэнтези. Казалось бы, религия должна сходить на нет… Но нет! Предрассудки из прошлого будут продолжать жить в человеке, пока в закоулках его сознания будет сохраняться вера в недостижимые для него вершины. Так почему бы не представить будущее, где уже почти не осталось наказаний, кроме как клеймения, предлагаемого к пониманию под видом остракизма, в свою очередь выражаемого через сходство с апартеидом. Можно усомниться в таких словах, провести параллели с американским обществом прошлых веков, где общество разделялось по цвету кожи. Если такое сравнение удобнее, тогда клеймённые в книге имеют почти такие же ограничения, которые накладывали на чернокожих. А если сказать ещё проще — Сесилия взяла за основу «Алую букву» Готорна, переиначив едва ли не всё.

От читателя автор скрывает суть общества. Сперва всё показывается под видом истинного положения дел, без каких-либо подводных камней. Чем дальше читатель углубляется, тем начинает видеть больше — в обществе мало кто скрывает недовольство сложившейся системой. А потом и вовсе выясняется — вниманию читателя представлена единственная в мире страна, где существует столь своеобразный суд, ведающий клеймением оступившихся граждан. Либо система находилась на излёте существования, или она только начинала развиваться. Главная героиня стала чем-то вроде эксперимента, должного подтвердить или опровергнуть действенность клеймения. Поэтому каждая из сторон заинтересована в определённом результате. Правда читатель будет недоумевать, когда повествование прервётся на моменте особого всплеска недовольства, вслед за которым главная героиня станет лидером сопротивления. Почему так? Ахерн из тех писателей, не считающих зазорным делить одну книгу на несколько частей, продавая каждую отдельно.

Как объясняется сложившаяся система? Знакомясь с версией Ахерн, читатель смотрит на происходящее в западном обществе, усмехаясь. Именно из-за того, что в нём происходит, было предложено налагать на людей клеймо позора, с дальнейшим поражением в правах. Если ты политик и поступаешь вразрез с интересами государства — получи клеймо и уйди в забвение. Выразил неудобное для страны мнение — и ты получи клеймо. То есть, если читатель наберётся серьёзности, он увидит верные суждения от Сесилии Ахерн, тем самым указывающей на несовершенство её окружающей действительности, с которыми нужно бороться. Но тот ли путь был выбран автором? По итогу читатель понимает всё в качестве зашедшего в тупик. Теперь клеймят за то, что поможешь задыхающемуся клеймённому астматику, усадив его на место, для него неположенное. Ситуация доведена до абсурда. Но именно это и становится основой для сюжета, когда законопослушный член общества оказывается способным проявлять сочувствие, тогда как ему полагалось быть бездушным.

Сегрегация — она и есть. Если ты клеймённый, для тебя существуют определённые места, далее которых тебе удаляться запрещено. Ахерн допускает послабления. Главная героиня продолжает ходить в школу, наравне со всеми. Поражение её в правах практически никак не зримо, кроме желания от неё отдаляться едва ли не всех. Зачем тогда требуется эта процедура? Главное, страницы наполняются содержанием, восстание недовольных зреет, главная героиня станет знаменосцем, на которого другие будут равняться. Правдиво ли это изложено? Подобное развитие событий маловероятно. Возможно сугубо по воле автора, способного воплотить самые нереалистичные сценарии. Впрочем, о каком реализме можно говорить, если речь касается религиозного фэнтези.

Что же будет дальше? Хорошо, повествование обрывается, не давая читателю ответа. Там и не будет ничего путного. Разве только повторится история с отменой апартеида.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Где и когда, а главное из каких побуждений, зарождается в человеке мысль, позволяющая создать нечто уникальное? Почему не каждый оказывается на это способен? Отчего получается начинать работу над тем, о чём прежде никто не мог помыслить? Но это случается. И хорошо, если другие люди об этом узнают, проникаются содействием и выражают одобрение. Либо порицание, потому как всегда есть те, кому может не нравиться, в силу свойственных таким людям причин. Вот Джон Толкин, профессор, испытывавший интерес к древним сказаниям, уже однажды переосмыслив их в качестве рассказа для детей о похождениях хоббита Бильбо, решил создать нечто эпохальное, ничем не уступающее сказаниям древней Европы. Пусть на страницах продолжают оживать мифические создания, словно представления о мироустройстве европейских племён некогда имели реальное воплощение. Даже более того, пусть «Властелин Колец» сам станет мифом, рассказывающим о событиях глубокой древности, когда Земля ещё оставалась плоской, а континенты располагались иначе.

Раз «Хоббит» создан и опубликован, следовало работать над его продолжением. Пусть за главных героев останутся хоббиты. Принявшись за работу, Толкин соразмерял одно с другим, придумывал предысторию, сочинял языки, вероятно не зная, с какого края ему ухватиться за повествование. Материалов появилось столько, отчего значительная их часть не вошла в содержание. Конечно, действующие лица могли обсуждать всё это в беседах. Только насколько уместно останавливать повествование, погружая читателя в прошлое Средиземья? Часть наработок Толкин использует для наполнения произведения, оставив остальное в архивах, может когда-нибудь планируя к ним вернуться, развернув для читателя в ряде не менее эпохальных историй.

Получается, в своих изысканиях Толкин ничего нового не нашёл. Но так ли это? Он предложил вариант мифологии, прежде в таком виде не рассматриваемый. Никто не видел в эльфах и гномах существ, способных быть равными человеку, либо иметь над ним какое-либо преимущество. Это не маленькие человечки, живущие беззаботной жизнью между листьев или где-нибудь около горшочка с золотом. Они стали переосмыслением истории о создании самого человека. Только Толкин ещё этого не успел объяснить. После станет ясно, как родился мир, какими божествами был населён, отчего между ними возникли споры, как они сражались между собой, и каким образом подвластные им существа продолжили эту борьбу в пределах Средиземья, вспыхивавшую раз за разом, чтобы читатель стал свидетелем ещё одной войны, положившей конец очередной эпохе, самим Толкином определённую за Третью.

Для рядового читателя показанное ему действие станет всего лишь сказочной историей, плодом авторской фантазии, выдумкой для подростков, не способной претендовать на звание серьёзной литературы, с которой нужно обязательно познакомиться. Такой читатель имеет малое представление о сказаниях средневековых авторов, писавших нечто отдалённо похожее, но будто бы происходившее в действительности. Достаточно взять скандинавские саги, особенно исландские, чтобы увидеть жизнь прежних людей, воспринимавших мир с позиций иного воззрения на происходившее. Так и Толкин предложил для читателя историю из древних времён, в реальность которой очень тяжело поверить. Но «Властелин Колец», конечно же, не является отражением былого. Хотя, почему бы не думать именно так. Всё наше понимание мира на том и основано — на кем-то до нас измышленных предположениях.

Иной читатель задумает провести параллели между временем работы над произведением и тем, что происходило в Европе. До сих пор существуют различные предположения, трактующие понимание «Властелина Колец» именно с данной стороны. Нет необходимости разубеждать. Всё равно каждый читатель поймёт произведение в силу свойственных ему желаний.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Толкин не поставил точку, где это следовало сделать. Может он так привык, чтобы история всегда получала продолжение. В том же «Хоббите» благостное завершение лишь переросло в ещё более великую битву. Но во «Властелине Колец» все значимые битвы уже отгремели. Требовалось нечто иное. Толкин желал поставить едва ли не самую завершающую точку присутствия в Средиземье многих созданий, чьё существование не должно находить подтверждение в дальнейшем. Нужно нечто вроде великого исхода. Пусть Саурон будет повержен, вновь обратившись в бесплотный дух и, вероятно, перенесённый за море. Нечто похожее должно произойти с другими значимыми деятелями конца Третьей эпохи. Оставалось понять, зачем это следовало делать в столь возвышенной форме, особенно относительно смертных лиц, в отличии от неподверженных естественной смерти эльфов.

Читатель помнил об авторском умолчании о судьбе Фродо и Сэма. Сложилось впечатление, словно они были схвачены, а Кольцом завладел Саурон. Толкин даже повторил эффект Сарумана, которого читатель пока ещё не видел, но внимал его голосу. Аналогичное произошло у врат Мордора, когда к собравшимся войскам во главе с Арагорном вышел всадник, являвшийся голосом Саурона. Он возвестил о схваченных хоббитах. И читатель помнил, как четвёртая книга завершалась пленением Фродо. Неужели всё действительно столь печально? На краткий миг хранителем Кольца оказался Сэм, проявивший чудеса отваги, сумев освободить Фродо из заточения. Дальнейшую чехарду событий трудно оценить в логичности совершённых поступков, но Толкин показал самое для читателя важное — Мордор изнутри, раздираемый отсутствием сплочённости и крайним нежеланием принимать участие в войне. С таким настроем Саурон не мог победить, даже получи он Кольцо.

Так почему Толкин не поставил точку в момент уничтожения Кольца? Читатель оказался вынужден внимать развитию любовной истории между Фарамиром и Йовен, пока они находились на излечивании в лазарете. Или Толкин представил вниманию одну из тех историй, о которых эльфы любили петь песни? Петь эльфы будут и о выборе Арвен, остановившей выбор на Арагорне, отказавшись от дара бессмертия. Расставание за расставанием представлялось вниманию читателя. Прощаться пришлось даже с Саруманом, которому разрешили покинуть заключение. Тогда точку следовало поставить уже тут.

Толкин продолжал. Как в том же «Хоббите», когда Бильбо вернулся домой и увидев творимое беззаконие по отношению к его имуществу. Теперь хоббиты вернулись в Шир, увидев такое же беззаконие, только с участием людей. Была развязана война, в результате которой погибали участники с той и с другой стороны. Это стало эпическим сражением в рамках Шира. Зачинщиком выступил всё тот же Саруман. Решив его судьбу окончательно, Толкин не остановил повествования.

А поставил точку в гавани, когда Фродо, Бильбо, Гэндальф и эльфы отплыли в сторону Валинора. Так завершался «Властелин Колец», оставляя для читателя большое количество вопросов, на которые он не мог найти ответ. Начиная с такого — раз подлинным властелином Колец был Саурон, то почему произведение о борьбе с ним названного в его честь. Что до остального, читатель волен задаваться размышлениями или не уходить мыслями в лишние рассуждения. Не столь важно, о чём Толкин предпочёл умолчать. Всё это от затянутого повествования шестой книги, оказавшейся по содержанию самой слабой из всех.

На этом знакомство с творчеством Толкина завершать не следует. Сохранились труды, благодаря стараниям его сына — Кристофера. И кто проявит к ним интерес, может ещё не раз вернуться в примерно схожие обстоятельства, которые ему знакомы по «Хоббиту» и «Властелину Колец».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее