Tag Archives: сталинская премия

Алексей Н. Толстой “Сёстры” (1922)

Толстой Сёстры

Цикл “Хождение по мукам” | Книга №1

Иным писателям неважно, поймёт ли читатель, о чём они взялись рассказывать. С самых первых строк, ничего не объясняя, начинается повествование, будто автор решил выбросить до того выполненные им наброски. За страницами остаётся всё, что побудило описывать определённые события. Уже по мере продвижения по сюжету, читатель понимает, к каким мыслям его пытается склонить писатель. При этом не имеет значения, чем занимаются действующие лица на страницах – они выполняют роль фона. Гораздо важнее автору казалось показать исторические процессы, смутно различимые за представленным в тексте содержанием. Пусть Толстой писал о том, как Российская Империя клонилась к закату, осознать то с его слов не получится. Просто так должно было в итоге случиться, без каких-либо должных быть извлечёнными выводов. Так зачем настаивать на мнении, которое за несколько десятилетий последующей жизни станет восприниматься чем-то ничтожным?

Разобраться бы в той каше, обрушивающейся на читателя. Толстой хотел рассказать обо всём, словно боясь упустить детали. Как жило население России в десятых годах XX века? Сказать было о чём. И о футуристах, вносивших разлад в стройное течение человеческой мысли, и о революционерах, решивших раскачивать царскую власть, благодаря вялотекущей Мировой войне, и о прочем, что имело непременное значение. А что до лиц, заявленных за действующих, их можно вовсе не заметить. Они воплощают собой тени, живущие в качестве должного быть в художественной литературе образа. Иначе произведение Толстого имело бы не вид беллетристики, принимаемое за эссе, соответственно и понимаемое.

Потомки не могут до сих пор осознать, каким образом началась Мировая война. Учебники постоянно ссылаются на убийство эрцгерцога Фердинанда, будто бы ставшего спусковым механизмом на запуск реакции в царских домах Европы. Однако, война разразилась не на следующий день, и не через неделю, а много позже. Так нужно ли упоминать тот факт? Или так ли важно замалчивать роль Троцкого, либо вовсе превозносить, как разжигавшего настроения южных славянских народов, в частности боснийцев? Был бы в том хоть какой-то смысл, действительно влияющий на описываемое в “Сёстрах”. Нет, приходится говорить об авторском стремлении рассуждать, не давая возможности вынести конкретные суждения.

Толстой вмешивался во все сферы. Он примерял на себя роль бойца, показывая Мировую войну изнутри. Бои принимали затяжной характер, повествование переливалось со страницы на страницу, не сообщая ничего сверх, кроме отягощающих повествование длиннот. На фронте обозначатся солдатские бунты, ибо бойцам будет невдомёк, ради чего они воют. Кажется, ставить такие акценты – архаика младого мышления человека, считающего себя гражданином советского государства. Солдаты и рабочие не раз произносят со страниц требование дать им хлеба, а власть передать советам. Как бы оно не было на самом деле, а сообщать такое впоследствии, столкнувшись с гиперинфляцией первого периода владычества большевиков – есть та самая архаика младого мышления жителя страны советов. Может Толстой и не знал подробностей, с Октябрьской революции пребывавая в эмиграции.

Царь обязательно откажется от престола. Неважно, Николай ли то будет или Михаил. Какое то будет иметь значение? Развернутся другие события, требующие такого же пристального к ним внимания. Толстой обязательно вернётся, дав всему право остыть, тем позволяя себе взглянуть на былое под осознанием свершившегося. Уже не “Сёстры” – то произведение получит название “Восемнадцатого года”. И цикл повествования сложится сам по себе, став тем самым “Хождением по мукам”, оказавшегося удостоенным Сталинской премии.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Бородин “Дмитрий Донской” (1941)

Бородин Дмитрий Донской

Куликовская битва – как миф, где мнимая польза не оговаривает последствий. Все знают о храбрости московского князя Дмитрия, посмевшего дать бой Мамаю, получив за то прозвище Донского. Что было после – представляет малый интерес. Да и тяжело говорить, когда плоды победы оказываются несущественными. Однако, потомку требуется иметь определённые представления о прошлом, чему и потворствовали писатели, вроде того же Сергея Бородина. На страницах развернётся битва на Воже, после случится и само сражение на Куликовом поле. На фоне этого будет показана история человека, желающего найти полюбившуюся ему девушку, чтобы вместе с нею попасть под натиск золотоордынцев на Рязань. И на выходе ощущение истинной стойкости русского народа, способного отныне сбросить иго. Было бы оно так, но Бородин о том предпочёл не рассказывать.

Любят писатели поднимать тему возвышения Москвы. Говоря об умении московских владетелей копить и набивать закрома полезным. Может забывают данные литераторы, сколько раз Москва опустошалась и сжигалась? И Кремль обносили камнем, бывший столь же непрочным, стоило врагу встать у ворот. Даже нет речи о том, что пусть кто-то возводил стены, до которых никому не было дела, пока они не начинали осыпаться. Со стенами Дмитрия Донского произойдёт похожая история, пока их через сто лет не задумают обновить. Имело бы то действительное значение. Нет, Бородин создавал определённый образ, показывая советскому читателю, каких вершин можно достичь, только бы сплотиться в единый кулак.

Требовалось облагородить Русь, ведь европейцы посмеивались над восточными славянами. Этому поможет создание благоприятного образа. Не просто Русь терпела необходимость платить дань Золотой Орде, а ради цели иной – уберечь Европу от продвижения монголов на север и запад. Бородин так и рассказывает, убеждая читателя. Для Сергея Русь – подобие фронтира. За её пределами раскинулись поля с кочевниками, от пыла которых европейцев уберегает сила оружия княжеств восточных славян. Никаких иных причин не оглашается. И сам Дмитрий Донской говорит, что за ум люди на Руси возьмутся позже, пока надо держаться друг друга и не жалеть жизни, оказывая сопротивление монголам.

Не любят писатели и затрагивать тему вхождения Руси в Золотую Орду. Редкий источник рассматривает исторические процессы, почти всегда отстраняясь от общей истории народов, покорённых завоеваниями Чингисхана, его детей и внуков. Как мало кто задумывается над политикой Рязани, постоянно искавшей выгоду на стороне Золотой Орды, поскольку случись конфликт, и выжигать первыми начнут поселения рязанцев. Отсюда недоразумения в понимании истории у потомка, критически воспринимающего действия рязанских князей, готовых поддерживать монголов в том числе и на Куликовом поле.

И тут встаёт двояко трактуемый вопрос, в той же мере игнорируемый Бородиным. На Руси не допускалось отказываться от клятвы. Ещё до монгольского завоевания считалось, ежили пленник бежал из заточения, он должен подвернуться ещё более гнетущему наказанию. Так и Рязанское княжество, выбрав в покровители монгольского правителя, не могло отказываться от клятвы. Неизвестно, как друг на друга смотрели жители из разных княжеств, только не могли они не понимать, насколько важно держать однажды данное слово верности. Какой из писателей об этом хоть раз задумался?

И как же происходила Куликовская битва? На страницах Сергея Бородина – практически мимолётно. Дольше искали среди павших Дмитрий Донского, делясь переживаниями о его постигшей участи. Прочее в произведении – мелкие детали, возможно способные заинтересовать и удержать внимание читателя.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Игорь Грабарь “Репин” (1914-33, 1937)

Грабарь Репин

Грабарь взялся рассказать об учителе. Около года он пробыл в мастерской Ильи Репина, прежде переезда в Европу. Спустя полтора десятилетия он задумался о необходимости осмысливать творческое наследие учившего его художника. И ещё два последующих десятилетия писал монографию, в итоге удостоившись за неё Сталинской премии. Так получается сказать вкратце. Но говорить о Репине нужно подробно, обязательно знакомясь с оставленными им рисунками и картинами. Всему этому Грабарь уделит внимание. Одно продолжит печалить читателя, в основном тогда ещё советского – после эмиграции талант Репина оскудеет, и сообщить там практически не о чем.

Репин вышел почти из крепостных. Отличие состояло в том, что он рос в семье военного поселянина, чьё положение мало отличалось от зависимых от помещика крестьян. Дабы было понятнее – проще вспомнить аракчеевские поселения. Отца Репин смог увидеть всего один раз, остальное время тот вынужденно находился вне дома. Очень рано в Илье проявился интерес к художественному искусству, его воспитывали талантливые мастера, чьи имена потомку знать необязательно. Впрочем, всё же следовало бы знать, кто ковал сей бриллиант. Для этого Грабарь отведёт отдельное место в повествовании. Всё же нужно проследить за другим – как Репин отправился поступать в Академию, уже имея собственный стиль. Тогда позиции Академии начали ослабевать, Крамской вёл разрушительную деятельность, создав сперва Артель, из которой образовалось общество передвижников. Было суждено, чтобы Репин с лаской был примечаем повсеместно, минуя всевозможные препятствия.

Грабарь не раз старается акцентировать внимание на изначально бедственном положении Репина. Художник показывался едва ли не нищенствующим. Репин перебивался рисованием портретов, получая за них от трёх до пяти рублей. Со временем ему станут платить и сто, и тысячу рублей, и даже за одну из работ ему будет выплачено тридцать пять тысяч рублей от заказавшего картину императора.

Ещё до заграничной поездки Репин задумается о тяготах трудового народа. Он начнёт работать над “Бурлаками”. Это станет первым выступлением против Академии, предпочитавшей видеть работы на тему мифологии. За “Бурлаков” Репин получит от Третьякова четыре тысячи рублей.

Заграница не станет радостью для Репина. Вену он назовёт постоялым двором, где в музеях пылятся копии, причём плохого исполнения. Флоренцию похвалит за строгость архитектуры, но увидит лишь повсеместную скуку, её галереи набиты “дрянью”. Рим станет для него отжившим и омертвевшим городом. Общее впечатление разбавит Венеция. Из Италии Репин решительно пожелает бежать в Париж, и тот ему тоже не понравится. Однако, придётся задержаться во Франции на три года. За это время Париж окажется привычным, перестав вызывать антипатию, всё равно не став приятным для жительства. Мешала и мысль о заработке денег. Академия средствами в требуемом объёме не снабжала. Осталось рисовать портреты. Очень помог случай сойтись с Тургеневым, чей портрет поныне воспринимается за основной – пусть и отобразил Репин Тургенева скорбящим. И уже в 1874 году, будучи ещё в Париже, Репин начнёт выставлять картины вместе с передвижниками.

Вернувшись в Россию, Репин подастся в Москву. Там проживёт до 1882 года и переедет в Санкт-Петербург. Он успеет побывать в качестве частого гостя в усадьбе Мамонтова – в Абрамцеве. Создаст такие замечательные картины, на одной из которых царевна Софья с грозным ликом взирает из монастырских стен, а на другой – крестный ход. Что же до взаимоотношения Репина с русскими художниками – Грабарь об этом говорит особенно подробно. Рассказывает и про прижимистость Третьякова, которому требовалось хотя бы самую малость уступить, иначе он и вовсе отказывался покупать картину.

Грабарь неизменно показывает Репина со стороны его принятия советскими гражданами. Да, он серчал от тягот трудового народа, гнобимого царским режимом. Важно оказалось показать и сочувствие художника к революционному движению. Репин создал такие произведения искусства, вроде “Не ждали”, в том числе и “Иван Грозный”, где царь убивает старшего сына. Опять же, Грабарь отметил отсутствие в картине об Иване Грозном исторического сюжета. Будто, если о чём и хотел сказать Репин, то о современной ему России.

В последующие годы Репин создал “Запорожцев”, “Николая Марликийского”, написал портрет молодого – тогда ещё безусого – Максима Горького. В целом же Грабарь ничего примечательного уже затем не отмечал. К 1905 году и вовсе отметил болезнь Репина – у него начала сохнуть правая рука. Последующие работы покажут, насколько снизится острота создаваемых картин – они потеряют чёткость и скорее будут иметь вид расплывчатых образов. Тогда же Репин создаст множество набросков Льва Толстого. И в 1917 году – будучи сорока пяти лет – Репин уедет из России в Финляндию. Грабарь отметил – ничего примечательного более создано не было. Репин в очередной раз поменял взгляды на жизнь, как поступал всегда. Теперь из убеждённого атеиста он превратился в истово верующего. Между строчек можно прочитать, что бегство от революции превратило его в маразматика. Это будто бы подтверждалось Чуковским, встречавшимся с Репиным в 1925 году.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Сергеев-Ценский “Севастопольская страда. Книга II” (1937-38)

Сергеев-Ценский Севастопольская страда

Крымская война интересна ещё и тем обстоятельством, что именно на её полях появились сёстры милосердия. И отнюдь не англичанам принадлежит пальма первенства, согласно созвучию возвеличивания личности Флоренс Найтингейл. Сергеев-Ценский показал, как русские опередили на полгода, допустив женщин до госпиталей с раненными, позволив им ухаживать. Согласно николаевских наставлений, сёстры милосердия получили форменный костюм, став полноценными участницами происходивших на полуострове и рядом с ним событий. Этот факт обязательно будет обыгран в произведении. Впрочем, стиль повествования остался прежним – читатель переходит от одного действующего лица к следующему, становясь свидетелем всевозможных сцен, причастных к тому промежутку времени.

Вслед за рассказами о подвигах матроса Петра Кошки, которому как раз и приписывают возникновение разносторонне трактуемого афоризма про приятное Кошке доброе слово, повествование затрагивает проблемы со снабжением солдат провиантом. По злому умыслу или в силу безразличия, армия получила гнилые сухари. Что делать? Выбрасывать их нельзя. Значит, нужно выдавать – всё равно будут съедены без остатка. А если солдат обозлится, так оно к лучшему. Читатель видит логику командования следующим образом – злобу русские на начальстве никогда не вымещают, они обрушивают гнев на врага.

Для пущей надобности, ибо как не сообщить о столь любопытном факте, Сергеев-Ценский поделится информацией о пиявках. Как раньше лечили? От всех бед пиявка помогает. Получается, на них большой спрос? Разумеется. И как же поступить предприимчивому дельцу? Ответ очевиден – разводить пиявок самому. Осталось всё это описать. Зачем? Чтобы читатель подошёл к пониманию Крымской войны и с этой стороны.

Хорошо, как же быть с ещё одной стороны – введением Николаем квот на поступающих в учебные учреждения? Ежели в среде студентов так много вольнодумцев – справиться с ними нужно самым очевидным способом, то есть сократить эту самую среду. И пусть Россия не дополучит квалифицированных специалистов, зато самодержавие продолжит спокойно существовать. Всё это будет затронуто в связи с темой столетия Московского университета. Вроде бы и не тот эпизод Крымской войны, должный быть рассмотренным. Однако, Сергеев-Ценский считал иначе.

Могла ли быть интервенция на столицу? Отчего Крымской войне не перейти на северные рубежи государства? Тогда нужно искать способного защитить город, не отрывая при том командование с основной линии фронта. Выбор падёт на восьмидесятилетнего Ермолова. С этой стороны Сергеев-Ценский правильно вспомнил, к описанию чего ему следует возвратиться. Но лишь для того, чтобы снова совершить экскурс в историю, помянув мытарства греков, некогда испытывавших помощь от тех же англичан, снабжавших их всем необходимым для ведения борьбы против владычества османов. Что же они получали? Вместо оружия они извлекали из присланных ящиков дубины, а патроны внутри содержали крупу – никак не порох.

Но вот главная сторона Крымской войны – в 1855 году Николай умрёт, оставив Россию сыну Александру, тому, что годом позже войну завершит, будучи потерпевшим поражение. А как же сами боевые действия? Это всё остаётся рядом с Крымом, тогда как Сергееву-Ценскому показалось более важными давать представление в общем. К чему и для чего рассказывать именно подобным образом? Или существенно важного ничего не происходило, а описывать всё-таки требовалось, раз уж взялся скрупулёзно повествовать обо всём, что так или иначе связанно с тем временем? Иного мнения не возникнет.

Повествование продолжает складываться пунктирными линиями, раскрывая единый сюжет. Осталось сообщить, каким образом Россия потеряла то, что она ещё не раз потеряет и приобретёт в будущем.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Ян “Чингисхан” (1939)

Василий Ян Чингисхан

Великий человек достоин великих книг, где прославляется его величие. Отчасти Чингисхану повезло, ведь о нём взялся повествовать Василий Ян. Впрочем, везение это в том плане, что Василий желал описывать не исторические фигуры, а должное быть созданным о них представление. Раз Чингисхан сумел завоевать обширные пространства, подчинить государства, самих себя считавших центрами Вселенной, значит и говорить о нём нужно в возвышенных тонах. Пусть Чингисхан будет величественным старцем, сохраняющим бодрость духа и уверенность в завтрашнем дне. Пусть он думает о вечной жизни и ищет средства для овладения соответствующим источником. Вместе с тем, пусть он опасается сыновей, уже перешагивающих сорокалетний рубеж, готовых открыто выступить против отца, либо иным способом свести Чингисхана в могилу. Обыгрывая эти моменты, Василий напишет книгу, толком не дав представления о том, кто должен был быть главным героем повествования. Наоборот, Чингисхан от начала до конца представлен на второстепенных ролях.

В Хорезме ходил слух – монголы завоевали Китай. Но и теперь монголы не воспринимались за угрозу – их владения уступали по размерам Хорезму. Центральной фигурой первой половины произведения становится Джелал ад-Дин, наследник хорезмского шахиншаха. На его беду он родился от туркменки. Это означало, что стать правителем Хорезма он не сможет. Ему и самому милее было скакать на коне по степям и размахивать сверкающей на солнце саблей. Так и должен, в представлении Василия Яна, выглядеть человек, взявшийся организовывать сопротивление монгольскому вторжению. Только подобный по духу самим монголам на это должен был быть способен. В чём-то Джелал ад-Дин, повторял на страницах произведения судьбу Чингисхана, некогда такого же обделённого властью, вынужденного терпеть непотребства.

Как обстояло дело с самим Чингисханом? Он пребывал в думах о сыновьях, намереваясь сделать наследником третьего из них. Почему не четвёртого? – вопросит его жена-меркитка. Чингисхан сошлётся на смешанное происхождение. За это жена его укорит, напомнив, что матерью Чингисхана была такая же меркитка. И читатель находит в этом моменте ещё одну связующую нить, вспоминая о происхождении Джелал ад-Дина. Вскоре Василий описал убийство хорезмийцами монгольских послов, после чего вторжение окажется неизбежным.

Согласно советской традиции, в произведении показывается угнетение простого народа. Шахиншах Хорезма будет изыскивать средства на войну, устраивая дополнительные поборы. А как будут поступать с простым народом монголы? По справедливости они воздавать не станут, но и унижать простого человека не будут. Всякий крестьянин и рабочий найдут в их империи собственное место, пускай и вынужденные продолжать жить, будучи навсегда оторванными от родного дома и близких. Но Василий показывает и милость монголов к тем, кто склонял перед ними голову при первом их приближении, высылал щедрые дары и широко открывал двери – те поселения не подвергались разграблению, тогда как прочие сжигались дотла.

А как же сопротивление Чингисхану Джелал ад-Дина? Об этом Василий отделается скупым описанием схождение войск, сражением на реке Инд и бегством проигравшегося битву хорезмийца. В последующем Джелал ад-Дин угрозы для Чингисхана не представлял, если вообще мог быть угрозой прежде. О чём тогда продолжать писать во второй половине произведения, если главный соперник устранён? Разве только вспомнить про юного Бату, подобрать ему способного учителя, дабы обучил умению общаться с продолжающими оставаться без покорения народами западных пределов. Затем описать в подробностях битву на Калке, объяснив читателю, почему русские князья были разбиты. Оставалось единственное, представить Чингисхана верным идеалам борца с железной рукой. Василий Ян отправит его в последний поход, так как сам Чингисхан считал необходимым умереть на коне, и неважно, куда предстоит идти.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Илья Эренбург “Падение Парижа” (1942)

Эренбург Падение Парижа

Осуждать – этим заняты люди после событий. До их свершения – ничего, кроме метаний, не наблюдается. И Эренбург взялся осуждать! Парижа уже нет, как нет и Третьей Республики. И Франции нет, есть лишь режим Виши. Что с этим делать? Показать, как плохи метания. Пытаясь достигнуть лучшего, французы в очередной раз доказали отсутствие у них подлинной храбрости. Так получается судить о большинстве, может в том и совершенно неповинных. Но разве кто посмеет сказать, что слова политиков – не есть слова граждан? Какие чувства одолевали власть имущих, такие же терзали рядового жителя. Придти к единому мнению французы не могли. Одни страстно желали уничтожить социалистов Советского Союза социалистами Германского рейха, другие надеялись на линию Мажино и стойкость бельгийцев, третьи – смотрели на Англию. Как итог, Париж был сдан без боя. В который раз французы терпели поражение, неизменно оставаясь гордыми за величие, вновь внезапно оборванное силой немецкого оружия. Всему этому был очевидцем Илья Эренбург, и об этом он решил рассказать на страницах художественного произведения.

В Европе напряжение. Более двадцати лет назад отгремела Мировая война, монархия в России пала, обозначилось до того небывалое движение – социалистическое, истоки которого в привычном его понимании – порождение самих французов, с их же Великой революцией. Отчего же французы теперь стали этому противиться? Впрочем, всегда среди них находились ярые противники всякого стремления к построению коммун. Таковые обозначились и перед Второй Мировой войной. Совсем недавно умер Барбюс, так истово призывавший не допустить повторения кровавой бойни всех наций на всех континентах. Но разве это дело? Гитлер не воспринимается всерьёз. Кто он? Национал-социалист. Опаснее воспринималась Италия, где власть сосредоточил в руках Муссолини. Вот он действительно опасен, ведь он – поборник фашизма, возросшего на идеях футуристов. Это после придётся трезво взглянуть на прошлое, увидев, как ничтожен Муссолини, воспринимаемый угрозой, и как силён оказался Гитлер, просивший у Европы малое – отдать ему Судеты. Проще дать малое, так откупившись от большего. Французы исторически привыкли видеть власть над тем, что им никогда не принадлежало, особенно в областях центральной Европы.

Что представляла из себя Франция накануне Второй Мировой войны? На выборах победила партия Народный фронт. В стране воцарился олигархат, игравший на бедственном положении пролетариата. Когда дело стояло – рабочим уступок не давали. Были заказы – уступали крохи. По соседству, в Испании, разгорелась гражданская война, в которой верх одержали фашисты во главе с Франко. Занятые участием в судьбе испанского народа, французы не видели происходящего среди бельгийцев. А там, в 1940 году, бельгийский король Леопольд III объявил о капитуляции перед Германским рейхом. И тогда-то поняли французы – они обречены, они ничего не смогут противопоставить немцам, грозит более страшная катастрофа, нежели имела место при поражении под Седаном за семьдесят лет до того.

Эренбург не осуждал французов. В “Падении Парижа” они осудили себя сами. Вся их деятельность, направленная во благо, привела к полному поражению и утрате государственности. Франции не стало, будто её никогда не существовало. Голову подняли угнетаемые силы, только ставшие пособниками национал-социализма, достойные упоминания с презрением. Хотя, забегать вперёд не следует. Иначе придётся судить о произведении Эренбурга, исходя из опыта, которого у Ильи, к моменту написания, не имелось. Кто же знал, да и верил ли кто, что Германский рейх нападёт на Советский Союз? И среди советских граждан имелись различные предположения прежде…

Автор: Константин Трунин

» Read more

Александр Корнейчук “Платон Кречет” (1934)

Корнейчук Платон Кречет

Есть ли у доктора право на ошибку? Говорят, что такого права быть не должно. За всякой неудачей неизменно следует остракизм. Возникает требование следовать определённому стандарту выполнения медицинских процедур, которые создают гарантию непогрешимости. Даже допусти доктор смерть пациента, не отступив от стандарта, к нему не получится применить наказание. И любой медик это понимает, хотя бы таким образом защищённый законом от гнева родственников умершего пациента, как и от самих пациентов, возможно искалеченных. Но как быть с будущим медицины? Уже не получится совершить прорыв, поскольку он не предусмотрен, строго наказываемый в денежном эквиваленте. Что же, прежде подобных ограничений не возводилось. Доктор оказывался волен сам решать, как именно ему лечить пациента. Платон Кречет из тех, кто брался за сложные случаи, ибо он один соглашался оперировать, когда другие хирурги отказывались. Он не боялся брать ответственность на себя, и вполне мог подвергнуться остракизму. Он обязательно был бы осуждён обществом, не случись удачи, заставившей высших лиц города увериться в необходимости существования специалиста, готового действовать вразрез с установленными в медицине правилами.

Зрителю сразу давалось представление о главном лице пьесы. Платон Кречет – хирург, горящий на работе. Действующие лица собрались на сцене и ожидают, когда Платон соизволит их посетить. Повод к тому весомый – у Кречета день рождения. Он бы и пришёл, не случись сложного случая. Все в операционной палате понимали – смерть пациента неизбежна, может только проживёт на день или два дольше. Да, если умрёт, вина ляжет непосредственно на хирурга, будто бы ему не хватило навыка, скорее всего совершившего ошибку, ведь обязательно должно было последовать выздоровление. Почему-то никто не желает понимать, что организм человека порою невозможно сделать обратно здоровым, и облегчить самочувствие никак не получится. Остаётся надеяться на талант доктора, берущемся из гуманных соображений совершить невозможное. Когда звёзды сходятся, пациент может быть избавлен от страдания. Однако, летальный исход неизбежен с равной долей вероятности.

Платона не пожелают понять. Он не вылечил, значит хладнокровно сделал всё для смерти пациента: таково мнение большинства. Удивительно в этом то, что его берутся осуждать даже коллеги. Кто просит Кречета выполнять операции, имеющие едва ли не нулевую надежду на благополучный результат? Из-за его деятельности в статистических отчётах за больницей числится высокая смертность. Значит, страдает репутация медицинского учреждения, пропадает доверие у будущих пациентов, сомневаться начинают и высшие лица города. Получается парадоксальная ситуация. Вроде Платон стремится помогать, но своим энтузиазмом он себя же и губит, вместе с коллегами. Оттого и осуждаем Кречет, от которого требуется браться за случаи, где операция будет с высокой доли вероятности успешной, а безнадёжным пациентам отказывать, находя для того стандартные отговорки. Так и сообщается: пусть люди живут оставшиеся им дни, не умирая под скальпелем.

Против Кречета восстанет медицинское общество, будет написана петиция об его отстранении от медицинской практики. Тучи сойдутся над Платоном, скорее всего грозящие неизбежным увольнением. Так оно обычно и случается, когда лучшие уступают под нажимом мнения менее успешных. Редко с кем случается возможность найти спасительное средство. Проведи Кречет ещё одну операцию со смертельным исходом, как участь его окажется предрешена. Под занавес пьесы водитель главы города попадёт в аварию, ему потребуется сложная операция, хирурги из Москвы не успеют приехать: становится понятно – человеку суждено умереть. Теперь всё в руках Платона. И зритель уверен в положительном завершении медицинского вмешательства. Всё-таки должен иметь доктор право на ошибку! Имея риск, он позволит жить одному из обречённых, что уже само по себе станет благом.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Александр Твардовский “Страна Муравия” (1934-36)

Твардовский Страна Муравия

Возможно порядок в стране навести, то делается не сложно, нужно силы сперва найти и действовать осторожно. Вот взять Союз, где вражде быть места не должно, несло общество груз, пока кто-то кричал, будто не отдаст он своё. Ведь требуется малое – отдать! Перебороть чувство отсталое – к стремлению наживать. Твардовский пример сообщил, показав гражданина сомнения, который прежними стремлениями жил, не находя удовлетворения. Думал он, есть в Союзе край такой, где собственник будет в почёте. Не думал он обрести покой, продолжал пребывать о том в заботе. Изъездил порядочно – и не нашёл. Нисколько не сказочно – важного он не учёл. В чём суть коллективного хозяйства? Легче сообща трудиться. Никто не опустится до зазнайства, никто не сможет на другом нажиться. Так ли это? Определиться предстояло. Не всё хорошо, за такое принимаемое. Пусть нужда людей связала, лишь бы не застилало истину видение желаемое.

Места есть, где не желают коллективное хозяйство вести. Это надо учесть, куда-то же едут, хранящие убежденья свои. Имя им – кулаки! Кулацкая порода! Отправляют их коротать дни, где для ведения хозяйства потребна подмога. Разве справится в жесточайших условиях человек один, где держаться других нужно? Продержится ряд он годин, а после заживёт с другими дружно. Потому нельзя найти иного места в государстве, отныне живущим процветания ради, забыл всякий в его пределах о коварстве, стремится к проявлению трудовой отваги.

Скажет читатель, привыкший видеть хулу в адрес былого: отчего же – герой-искатель – не нашёл слова по адресу Сталина злого? Он говорил, встретив сопротивление, против воли чашу горя испил, ощутив рока наваждение. В новом мире забыл человек о нуждах своих, живёт идеалами чужими – это рецепт из самых простых: есть правила – руководствуйтесь ими. Ему отвечали, не таясь ни в чём, правды уже не искали, покорными оставаясь притом. Действительность ясна, хоть горькую пилюлю глотай, как не придёт на смену осени весна, так и без зимы не будет лета – это знай. Если Сталин не прав, круто взялся за узду, от каждого в стране отъяв, объявив народу войну, в том прав он будет, ибо не может ошибаться, в будущем каждому зато прибудет, надо для достижения лучшего только стараться. С такой логикой не поспоришь, закусив удила, но вскоре правду жизни усвоишь, добившись того, к чему народ трудовой дорога социализма вела.

Возможно разное на пути, над которым стоит во главе вождь, не ему повелевать, чему и когда расти, не он ниспосылает с неба дождь. Он – человек, стремящийся дать населению богатство, а не как из века в век цари людей загоняли в рабство. Нет, волен ныне всякий сам решать, какой предпочесть ему удел, может и коллективного хозяйства избежать, если против лучшей доли выступить достаточно смел. Лучше не найдёшь, и всё же идеала не существует, когда это поймёшь, об иных предпочтениях всякий думать забудет.

По прошествии времени, стоит схлынуть былому с глаз, подумаешь, какого ты племени, почему к лучшему стремление – стал разговор не про нас? Прошлого дни ужасны, там люди словно и не людьми были. Они, безусловно, несчастны. Их судьба не должна повториться в России. Но повторится, ибо Муравия остаётся в душе россиян, снова разум покорится, ежели к лучшему будет посул дан. В форме иной, может с призраком свободы, с такой будут жить судьбой России разноликие народы.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Георгий Леонидзе “Сталин. Детство и отрочество” (1933-36)

Леонидзе Сталин Детство и отрочество

О товарище Сталине как рассказать? Как поэму о нём написать? Большую поэму, на зависть потомкам! Уж они-то поймут, какую страну Иосиф построил на царских обломках. Он – Прометей, что у богов божественное отобрал. Он сильной рукой с пролетарским духом Союз Советский объял. За то хвалы достоин, как считал его современник. Не Прометей – он, но не сиделец и не гордый отшельник. Он – Сталин, чью жизнь должны поэты воспевать. Леонидзе решил одним из первых про Иосифа на грузинском писать. Рождалась поэма, взяв начало с древнейших времён, но не доведена до конца – до отказа от церковной стези лишь прочтём. Не мог Сталин продолжать учиться там, где не позволяют обращаться к богам, где за бога почитался над Россией поставленный царь. Такая религия – на замок запертый ларь. Потому восстал Сталин, о чём Леонидзе уже не стремился сообщать. Может повинен тому тридцать седьмой год? Не будем стремиться узнать.

Кавказ – это горы: и о горах начинается сказ потому. Надо было читателя настроить, сообщив, что к чему. До рождения Сталина пройти многим векам, покажет Леонидзе всё, о чём ведал прежде сам. Прометей промелькнёт – из древних времён предание. Орды завоевателей пройдут – они дополнят сказание. Македонский, Чингисхан – словно для Кавказа никак не туман. Сам Кавказ – это край народов, издревле тут обитающих. Гордых народов – в войнах себя истязающих. И есть грузинский народ – его история сложна. В редкие моменты прошлого Грузия – одна страна. Картли и Кахети – вот соперники из седых годин. Вражды их плодом стал Сталин – Грузии сын. Когда речь Леонидзе повёл о нём, благодатью пришедший на Землю стал окружён.

Радость явилась. Рождения ждали! Иосифом ребёнка родители назвали. Отец счастьем округу заразил, всякий его поздравлять подходил. Счастлива мать! И счастлива родня. Пополнилась ребёнком желанным семья. Несли дары, рядом с младенцем располагая, к каждому поднесению ожидания прилагая. Одна вещь – стального характера будет юнец. Другая – пастырем станет, словно пастух средь овец. Третья – за доброту душевных порывов: поможет всякому он в беде. Ещё одна вещь, чтобы самому не оказаться в нужде. Такова традиция: будет думать читатель. Обряду положено свершиться. Верно ведь то, что предначертанному всё равно суждено осуществиться.

Мальчик полюбит чтение, узнает о поступках Кобы из книг. Тогда он поймёт – желает сам Кобой стать, хотя бы на миг. С той поры, он – Коба, иначе не зовите. В поступках Иосифа никого иного, кроме Кобы не ищите. Он примет роль, которую мог и не принимать. Отныне и всегда, он тот, кем назовётся для других. Не Джугашвили он – отзвук фамилии этой быстро затих. Будет менять имена, о чём должно быть известно из дальнейших событий. Жаль, Леонидзе не дошёл до тех открытий. Поступит Иосиф в семинарию, и сам решит порвать с учёбой своей, ведь не может человек ощущать оторванность от верных его идеалам людей. Нужно бороться, ещё лучше – свершать. Почему же дальше не стал Леонидзе слагать?

Длиннотами полнится о Сталине поэма. Красивой строчкой льётся стих. Как если ходит по морю трирема, свой срок давно отжив. Сменились корабли, прошлое в былом: теперь важным иное стало, о чём, увы, не прочтём. И Сталин был ребёнком, и он обретал черты в силу сложившихся для того причин. Что же, о нём следует писать, особенно когда он всему сам стал властелин.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Янка Купала “Над рекою Орессой” (1933)

Янка Купала Над рекою Орессой

Полесье – болотный край, не примешь жизнь там за рай. Там селиться – нужно смелость иметь, полещуком стать – незавидная участь прежде, заметь. Теперь всё иначе, жизнь забила ключом. В поэме Купалы радость о том мы прочтём. Некогда никто не стремился в те места, сплошь болотистые, утопала в топи земля. Что же случилось? Почему изменились дела? Коммунаров Полесья коснулась рука. Их трудом преобразован край оказался, на зависть всем белорусам он стался. О том поведал Янка, измыслив в радости думы свои. И ты, читатель, думы Янки прочти.

Гиблым местом Полесье раньше было, о нём всё живое словно забыло. Даже зверей не находилось в тех местах, бабки Полесьем на внуков нагоняли страх. И вот коммунары, среди них украинцы, с задором принялись землю копать: верили в лучшее, знали, как нужно местность осушать. Лопатами спешно трудились они, движения коммунаров просты и легки, к реке Орессе направляли канал, чтобы болота путь туда пролегал. Мечта у них имелась – собрать урожай, дабы на зависть всем стал сей край. Пшеницу посадят, снимут хлеб с полей – будут успехи, станет больше людей. Устремятся в Полесье со всех пределов советской страны, побьют рекорды, установив рекорды свои. А ежели для кого труд окажется не в почёте, таких изгонят. Обо всём этом в поэме Купалы прочтёте.

Коммунары трудились, сил не жалея, казалась им полезной для Союза затея. Налажено хозяйство, коммуна стоит, но есть забота, что их тяготит. Нету среди них женщин! Как же быть? Не поедут сюда, даже если слёзно просить. Потому порешили – нужно ехать домой. Там найти работящую девушку, пусть станет женой. А как станет, ехать назад – этому каждый будет из тамошних рад. Положено коммуне расти, значит трудовой человек сделает всё для того, и о детях думать он должен не меньше, для них он трудится прежде всего. Появились коммунарки, к очередным свершениям тяга не угасла, вслед за сельским хозяйством поднималось другое хозяйство. Животноводство, заводы, море забот – народ в Полесье всё лучше живёт.

Купала уверен, задор должен преобладать. С задором сможешь все проблемы решать. Если не знаешь, задора добавь, и тогда рекорды любые ставь. Нужно дорогу? Не знаешь азов? Попробуй, коммунар и не к такому делу готов. Рельсы смело проложит он, не зная о том ничего, лишь начнёт делать, понятным ему будет всё. Если кто погибнет – не беда: помянет коммуна так рано павшего бойца. Он подвиг трудовой свершал, пусть и жертвой нарушения техники безопасности стал. Главное, проявлять задор! Прочие суждения, конечно, вздор. Выражает уверенность Купала, как не поверить ему? Не из пустых побуждений слагал Янка поэму свою.

Будет совхоз. “Сосны” – он так наречён. Кто в нём состоит, счастлив ночью и днём. Круглые сутки готов поднимать хозяйство народ, этим каждый коммунар только живёт. Из ничего, где в болотах земля утопала, возводился посёлок, дабы слава коммунаров никогда не угасала. Вырастет в город, каких только ремёсел в стенах его не появится, на весь Советский Союз он трудолюбием жителей точно прославится. Уверенность Купалы никак не могла угаснуть, не позволит он надеждам зачахнуть. Поэму он слагал, иного для Полесья не помышляя, сам всё видел, будучи там, потому и твёрдо о сказанном зная. После строчки сложил, рифмой украсив. Важно ведь то, когда поэт за народ свой пребывает счастлив.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3