Tag Archives: притча

Стефанит и Ихнилат (XV-XVII век)

Стефанит и Ихнилат

“Стефанит и Ихнилат” – не произведение древней русской литературы, как не является таковым произведением и “Александрия”. Тут вопросы к научным сотрудникам, взявшим непосильную ношу адаптировать ими найденное под собственные интересы, не соотносясь с мнением читателя. Для внимания интересующегося достаточно греческой версии, либо арабской, а то и оригинальной – индийской. Но разве хороший текст может пропадать? Нет, поэтому разномастные сборники, вроде “Библиотеки литературы Древней Руси” оказались в нагрузку переполнены имевшими место быть переводами. То есть всему, что удалось найти, давалась жизнь. И не важно, если подано будет без перевода на современный язык, дабы не омрачать красоту переведённого греческого варианта. Да и не требуется переводить перевод, каким бы важным он не казался. Отнюдь, значение оказывается преувеличенным. Ежели на кого и опирались российские баснописцы, то на адаптацию старых сказаний теми же французами и другими народами Европы.

На Руси “Стефанит и Ихнилат” встречается в трёх списках. Первенство признаётся за Синодальным списком образца XV века. На страницах представлен краткий пересказ основной сюжетной линии про льва и быка, разрешать которую взялись шакалы Стефанит и Ихнилат. Сказание построено без изысков. Повествование представлено в виде диалогов, с постоянным указанием на то, кто какую речь говорит. Троицкий и Толстовский списки дают представление о переводах XVII века. Становится понятным язык, уже не настолько архаичный.

Дабы хоть как-то занять читателя, нужно посетовать на странную адаптацию древних текстов под нужды читателя. Ежели даётся представление об оригинале, то требуется его приводить в полном соответствии с изначальным текстом, согласно рукописей. Какой бы сложной не казалась кириллица прошлого, она всё равно понятнее глаголицы. Читатель обязательно почувствует собственную ущербность, вынужденный знакомиться с древним текстом, словно его создали в начале XX века, прямо перед падением Российской Империи, незадолго до реформы алфавита. И ладно бы Троицкий и Толстовский списки, но Синодальный… Так испортить работу переводчика XV века! Впору вспомнить мысли Ихнилата.

Воистину, лучшее не стремится к лучшему! Лучшее обвивается вокруг ближайшего. Заслужить уважение можно кого угодно, невзирая на статус. Необходимо оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы быть под рукой в тебе нуждающегося, как перестают существовать социальные рамки. Собственно, “Стефанит и Ихнилат” удостоился той же участи. Данное произведение взяли и приспособили, ни с кем не спросясь. Смысл оказался утраченным едва ли не полностью.

Но это одна сторона дела. Обиднее другое. Создавая сборники, должные стать уникальным явлением на книжных полках, составители не считались с необходимостью. Сам по себе научный труд, рассматривающий произведение в отрыве от прочих произведений древности, вполне подходит для удовлетворения любопытства, но делать из него выдержки, безжалостно сокращая и вырезая, дабы после выпустить в составе одного из томов для какой-либо “Библиотеки литературы Древней Руси”, выглядит кощунственно.

Впрочем, сами рассуждения об этом представляют мизерный интерес. Сомнительно пристрастие российского читателя к подобным изданиям. Не на то падает выбор при составлении списков литературы для просвещения. Тут скорее исследовательский интерес, позволяющий блеснуть особой усидчивостью и разборчивостью. Не просто освоить греческую версию, сравнить её с вариантами на других языках, но и выискать расхождения с русскими переводами разных веков. Всё это удел науки, ради чего она существует. Однако, и это благо, без которого читатель окажется вообще лишён знакомства с подобного рода литературой. Посему, если нет желания читать произведения в оригинале, басни того же Крылова обрадуют стихотворной формой подачи, ведь и у сего знаменитого баснописца есть в активе добрая часть историй из “Стефанита и Ихнилата”.

» Read more

Симеон Сиф “Стефанит и Ихнилат” (конец XI века)

Стефанит и Ихнилат

Мудрые слова не задерживаются в одной голове, они становятся достоянием большинства и повсеместно распространяются. Одной из книг, сохранившейся с древности, стала индийская книга притч “Панчатантра”, переведённая на арабский язык под названием “Калила и Димна”, а после на греческий, уже как “Стефанит и Ихнилат”. Перевод был сделан по указанию базилевса Алексея Комнина, переводчиком выступил Симеон Сиф. Ещё позже “Панчатантра” распространилась повсеместно, став в числе прочих знакомой и славянам, адаптировавших текст согласно собственным представлениям о его необходимости. Сообщаемая история начинается с вопроса царя философу, дабы тот ответил, как вероломный муж способен нарушать дружбу. Примером выступил спор между шакалами Стефанитом и Ихнилатом касательно судьбы быка, которого побоялся убить лев.

Произведение изобилует притчами, неоднократно использованными многими поколениями баснописцев. Мудрое слово объясняется другим мудрым словом, воссоздавая картину общего благоразумия. Но мудрые слова не означают возможность скрытой в них мудрости, как и не обязательно ведут к благоразумию. Не зря одно из действующих лиц – шакал Ихнилат – вносит раздор между быком и львом, побуждая осуществляться собственным желаниям, вступающим в противоречие с общими ценностями. Говоря убедительно, следует помнить о скрытой от глаз правде, всегда забываемой, когда представляются более радужные перспективы. Так лев, желая убить быка, а после возжелав с ним подружиться, оказался перед необходимостью умерщвления быка, так как начал опасаться угрозы быть вторым в собственном государстве. Тому поспособствуют речи Ихнилата, что лживостью склонил слабость сильного возобладать над здравомыслием.

Противником помышлений Ихнилата выступил другой шакал – Стефанит – пытавшийся образумить и наставить на иной путь. Он ему говорил, как опасно брать на себя обязанности, когда их полагается исполнять другим. В качестве обоснования он приведёт историю плотника и обезьяны, где обезьяне придётся горько пожалеть за стремление повторить ей не подвластное. Но ведь Ихнилат не собака, чтобы вилять хвостом, и не слон, чтобы его уговаривали отведать угощение, он вполне понимает, что ценности в действительности одинаковы, но возвышаться всё-таки тяжелее, нежели опускаться. Понимал Ихнилат и истину, согласно которой виноградная лоза обвивается не вокруг её достойного, а вокруг близко к ней расположенного. Потому шакал пожелает большего, нежели ему под силу взять.

В череде притч, где каждая убеждает в необходимости действовать, создаётся путь для движения вперёд, обоснованный за счёт надуманности. На самом деле, какую сказку в оправдание не складывай, она всё равно останется похожей на правду, при этом правой не являясь. Так старый лебедь хитростью переносил рыб в горы, где их пожирал, тогда как оставшиеся вне гор рыбы думали, будто попадают таким образом в лучший из миров. Или ворон задумал извести змею, бросив в её нору драгоценный камень и указав туда путь людям, чем добился осуществления желаемого с помощью чужих рук, сам не подвергаясь опасности. Вот и Ихнилат задумает стравить быка со львом, забыв видимо историю про вошь, которая незаметно кусала вельможу, пока не пришла блоха, больно того укусившая, отчего вельможа размахнулся и убил вошь, тогда как блохе удалось спастись от удара. Успокаивало Ихнилата одно, ежели змея кусает за палец, то отрубают палец и убивают змею, поэтому ему нечего терять, кроме того, что он со временем всё равно обречён потерять.

Большая часть повествования отводится сказанию о Стефаните и Ихнилате, но этим вопросы царя к философу не заканчиваются. Ещё он пожелает узнать о тех, кто любит друг друга и всегда неизменен в дружбе; как остерегаться врага, показывающего расположение; отчего кто не умеет сберечь обретённого, теряет его; кому подобен спешащий на дело и не терпящий это узнать заранее; чем лучше сберечь государство – долготерпением, благоразумием или щедростью; как избегать вражды и остерегаться злопамятности. И понял тогда царь, что всякий стремится казаться нужным, ибо пока он нужен, его примечают, иначе оставляя в забвении.

» Read more

Максим Горький “Песня о Соколе” (1895-99)

Горький Песня о Соколе

У некоторых притч есть собственная судьба. Они сочиняются одними, чтобы продолжать жить в словах других. А порою случается так, что став частью одной истории, пройдя путь, обретают собственную жизнь. Так случилось с “Песней о Соколе”, одновременно известной, и при этом окутанной неизвестностью. Меняла она и свои названия, сперва не имея оного, после прозываемая “О соколе и уже”. В конце концов, претерпев ряд изменений, дополненная вступлением и окончанием, она стала самостоятельной, но выполненная в духе ранних произведений Горького, то есть слово взял старик Рагим, знающий о минувшем достаточно поучительных рассказов, одним из которых и является “Песня о Соколе”.

Что до красот неба, когда иные образы встают пред глазами? Что тучи, ежели они несут с дождём бурю? Что до гор, когда они хранят особого рода истории? Как та, поведанная Горькому Рагимом. Она не о людях. Нет в ней холодных и горячих, гордых и податливых, а есть лишь уж и упавший пред ним сокол. Оба они – воплощение противоположностей, так полюбившихся Максиму. Им нет нужды бороться друг с другом, тогда как они не видят в том необходимости. На чьей стороне теперь выступит Максим? Кто ему ближе: желающий летать сокол или предпочитающий ползать уж? Либо следует иначе поставить вопрос: ближе Горькому тот, кто живёт ради осуществления мечтаний, или тот, кому хватает обыденности, которой он полностью удовлетворён?

Да, сокол жил борьбой. Он спорил со стихией, взмывая над землёю и устремляясь в небесную высь. Он сражался с воздушными потоками, находя в том упоение. Он боролся за себя, желая дать ощущение свободы всякому. Он и ужу готов предоставить право выбора, дабы на себе тот понял красоту полёта. Негоже ползать в скалах, пресмыкаться перед другими, смотреть на сражения храбрецов, оставаясь безучастным. И не пожалеет сокол о прожитой жизни, примет он смерть достойно, ибо ради того он и жил, дабы пасть храбрым.

Но уж, борьбой не живший, не понимал сокола. И как ему понять вольный нрав сего создания? Зачем рваться в небо, покуда всегда приходится возвращаться на землю? Не было ещё такого, чтобы взлетевший не смог приземлиться. Смысл взлёта в неизменно последующем падении. Да жаром пронзает взгляд сокола, убеждающего других оставить хладнокровие, хотя бы раз взлетев. Придётся ужу попробовать, ибо так случается со всяким, не способным вынести суждения, покуда сам того не испытает. И сказать бы тут, как опасно слушать было сокола. Если взлететь и упасть, получится ли подняться после? Достаточно нанести себе повреждение, навсегда оказавшись искалеченным.

Осталось понять читателю, кто он: уж или сокол? Поддержит ли он борьбу или останется жизни созерцателем? Ничего плохо в том нет, на какой путь он бы не предпочёл встать. Можно сказать основательнее: выбор читателем сделан заранее. Он уже знает, кто: уж или сокол. То дано ему с младых лет, согласно взрослению. Испытанное подвигло его к выбору определённому. И не получится отказаться, сказав: не уж он и не сокол. Ибо не бывает такого! Человек или стремится к чему-то, либо не стремится.

Коротко сказал Максим об извечном противостоянии двух начал в человеке. Только не дано человеку выбора. Если вдуматься, сокол рождается от сокола, а уж от ужа. Если происходит иначе, тогда короток полёт сокола, уж и вовсе взлететь не сможет. Во всяком случае, красивую притчу поведал Горький в исполнении старика Рагима.

» Read more

Максим Горький “Старуха Изергиль” (1894)

Горький Старуха Изергиль

Слабые люди надеются на сильных, но сильные люди не дают снисхождения проявляющим слабость. И не дано никогда найти точек соприкосновения. Если только не плыть по течению жизни, подобно старухе Изергиль. Этот персонаж, как к нему не относись, принимал происходящее с покорностью, ни к кому не предъявляя требований. Ежели кто желал ею обладать, она смирялась и не противилась. Брал ли её человек разгорячённый, сжигающий всякого, либо подобный льду, тающий в объятиях, то оставалось для неё безразличным. Теперь она решила поведать Максиму Горькому о себе самой, заодно рассказав две истории: про Ларру, чья гордость стала для него проклятием, и Данко, чьё проклятие стало восприниматься за должное быть свойственным проявлению добродетели.

Сын женщины и короля орлов – Ларра – чтил лишь своё присутствие в мире, словно он рождён для признания и почёта. Его отец умер, не признавая старости, разбившись в полёте о скалы. С той поры Ларра вернулся к людям, излишне холодный, чрезмерно надменный, берущий желаемое, убирающий с пути мешающее. Такого человека общество обычно осуждает на смерть или изгнание. Люди решили иначе, решив, пусть Ларра удостоится презрения. Они перестали на него обращать внимание. Уподобился тогда гордец тени, никем не замечаемый. Он убивал – его не видели, он крал – того не чувствовали. И когда Ларра устал от одиночества, не смог он заслужить прощения. Так он и живёт, обретший бессмертие. Не захотев уподобиться людям, быть ему призраком.

Данко – человек с большим сердцем. Он взяв на себя ответственность, готовый помогать всем. Случилось вести ему соплеменников через земли, мраком окутанные. Раз он взялся за дело, должен сделать его. Ему требовалось помогать, о чём никто и не думал. Слышал Данко упрёки, раздавались ему в лицо порицания. Говорил он в ответ, дабы проявили волю самостоятельно, не на одного его уповая. Раз взялся Данко осуществить людские мечтания, так почему он не получает для того помощи? Каждый кричит, не видя лучшего из возможного, ничего для того осуществления не делая. Что осталось Данко? Вынуть сердце и осветить путь. Что он получил за это? Лишь презрение.

Как же быть человеку? Гордость и безразличие – признак отсутствия сердца, причина для проклинания. Стремление отдать себя во осуществление высших идеалов – ведёт к тому же порицанию. Всё замыкается на Изергиль. Она не становилась выше других, и ниже других она не опускалась. Читатель скажет: Изергиль и без того падшая женщина, создание из пустоты и существо аморфное. Ею пользовались, наслаждались и быстро забывали. Да никто не стремился надеяться на Изергиль, не ждал совершения поступков жизнеутверждающих.

Зачем Горькому потребовалось давать литературную жизнь подобным персонажам? Кто-нибудь помнит о них? О Ларре не вспоминают, как то и полагается обречённым на забвение. Имя Изергиль на слуху, поскольку в её часть названо сказание о Данко. И как раз Данко является тем, кто нужен людям, кого они желают видеть во всяком, кому дозволяют взять бразды правления над ними, кто направит движение в нужное сторону, ведущее к встающему над горизонтом солнцу, означающему лучшую долю для каждого. Подобные Данко рождаются, живут и добиваются, всякий раз подвергаясь осуждению. Как они не стараются, за их старания слышны одни укоры в их адрес.

Получается так, что мечта о чём-то, это мечта о Данко, тогда как всё вручается в руки гордеца Ларры, тогда как общество подобно старухе Изергиль – знающее действительность, понимающее суть происходящего, сетующее на неосуществимость потребного людям, но раз за разом готовое услужить, ибо таким образом легче продлить существование.

» Read more

Яков Княжнин “Судья и вор”, “Добрый совет” (1787)

Княжнин Добрый совет

У точки нет представлений об ином, она конец всему определяет. Но если точку продолжать, она лишь в виде запятой предстанет. А если несколько точек поставить в ряд, о возникающей неопределённости подумает всяк. Как будет, куда творец человека поведёт, никто и никогда установить не сможет: не поймёт. Представим человека точкой, из которой исходит всё. Он – знак препинания, но и цифра с буквой ещё. Материал податливый, если иначе его представлять, хотя не начиная можно сразу точкой любое начало кончать. Будущее не определишь, думая об одном, но точкой заканчивая, точкой же и начнём.

“Судья и вор” – как представление, куда заводит человека жизни течение. Некогда на равных, люди разными пошли путями, теперь они удивляются сложившимся обстоятельствам сами. Мог судьёю стать вор, вор – судьёю, если согласятся с дарованной им судьбою. Но назад не вернуться, ныне всё именно так. Удивляться не надо – иначе не могло случиться никак. Творец решил, точке вид определённый придав, кому из людей нарушить измысленный кем-то устав, и кому тот устав создавать: очень трудно с этим согласиться и без возражений принять. Потому, дабы избежать недоразумений, хорошо подумайте сейчас, кого судите вы сегодня, тот осудит завтра и вас. Всякое случается, потому в настоящий момент лучше точку поставьте. Творец творцом, но и человек сам творит будущее – это представьте.

Из разных начал в единый конец, земные создания – заложники небес. Рождены, чтобы жить, потом умерев, неважно, осёл или царствовавший лев. “Добрый совет” надо дать, избегая проблем, не для радости жизнь положена всем. Приходит человек в мир, заботу проявляя о себе одном, устраняя преграды, возводимые против него мечом и огнём. И когда определит вотчину, станет спокойно жить, детей он должен много плодить. Родятся дети – вотчину отстаивать уже им, заботиться о благе доставшегося без чужой помощи: самим. Бывает и так, что нет знаний о ремесле отцов, неизвестно как оберегать отчий кров. Есть желание мирно вопросы решать, всем во всём всегда угождать, слушать басни, их смыслом проникаясь, созидать справедливость на их примере собираясь. Но не получится так, ибо никогда не получалось, иною бы жизнь человека давно сталась.

Отцы жили во славу, потомкам на благо поступая. Так желается думать, действительность не зная. Почему родитель, к примеру, успешно торговал вином? Он качеством брал или превосходил конкурентов в чём-то ином? А может доливал воды больше других? Такой рецепт извлечения прибыли из самых простых. Как теперь сказать, что отец доливал воду в вино? Совесть не позволит, да и такого быть не могло! Не позволит человек родителя укорять, светлую память о предке нельзя с грязью мешать. На деле, как бы то печальным не казалось, добавлял тот воду, причём не самую малость.

И теперь, когда дела хуже пошли, посмотри на продаваемое вино: сообрази. Понимаешь причину возникших проблем? Честность губит – должно ясно стать всем. Какими бы басни правдивыми не казались, их авторы иное показать старались. Понятно, человек ест человека с давних пор, заслуживая за то постоянно укор. Но не перестаёт человека человек есть, ежели желает бремя такого благополучия дальше несть. Думается, совет Княжнина усвоен, будет применим, коли никто не желает быть жизнью гнобим. Это противоречит морали, принимается за несправедливость, но не будем пестовать правду, скрывающую лживость. Впору о трости вспомнить, что гнулась под ветра порывами, живя сносно, довольствуясь представлениями о счастье мнимыми.

» Read more

Яков Княжнин “Дуб и трость”, “Рыбак” (1778), “Мор зверей” (1779)

Княжнин Мор зверей

Не хвались, покуда слаб. Господин пусть хвалится, никак не раб. Прав всегда тот, кто говорит громко, такой не произносит слов тихо и робко. Но не в силе речи превосходство заключается, не для того людям говорить позволяется. Смотри на положение, ибо важнее оно. Говорит господин – слышно всем всё. А как не кричи, будучи ниже его, останешься неуслышанным чаще всего. Такова действительность, исправить не пытайся. Помни, возвышаясь – не унижайся. И помни о том, что сила голоса на самом деле важности не имеет, прав тот – кто это самому себе доказать сумеет. Прочие падут, как падали прежде не раз. Сильными им быть суждено лишь сейчас.

Есть басня из древности, много раз пересказанная стихотворцами после. Смысл её простейший из простейших вовсе. “Дуб и трость” – название той басне дано. В той басне всё просто и даже легко. Имеется дуб – древо, не вырвать из земли. Есть тросточка – возьми и легко преломи. Хвалится дуб, ценит себя сверх всякой меры, полный несокрушимой в то веры. Господин среди прочих – средь деревьев властелин. Трость же гнётся перед всеми, в том числе и пред ним. Гнётся трость и под ветром, всякой силе воздавая почёт, о чём дуб никогда не задумается, на подобное он не пойдёт. Вот ураган грозный подул, дуб с ним не смирился. Встал преградой на пути: не выстояв, сломился. Чем теперь хвалиться? Утратил властелин значение своё. Трость же гнётся снова. Гнуться во славу других – предназначенье её. Потому в том урок от Княжнина, подхваченный от баснописцев прежних веков – живи ярко и кратко, либо долго, но средь оков.

Хвалиться вредно, какой силой не обладай. Сейчас сильный, завтра другому место своё уступай. Лучше делай дело, не говоря о том, как делаешь его. Расскажешь после, достигнув должного всего. Допустим, “Рыбак” был голодом томим, рыбу поймать желал. Он удочку забрасывал и пустой крючок из воды извлекал. Не клевала рыба, избегала крючка. Один карп соблазнился заброшенной приманкой рыбака. Мораль сего сказа как раз в том, чтобы тянуть улов, не называясь хорошим рыбаком. Будет поймана рыба, тогда и хвались. Не поймал – крепче за уду держись! Как у людей, что берутся за дело, до конца не доводя, ибо чрез меры переоценили прежде себя. Легко остаться и без сапог, когда речей сдержать пред обстоятельствами в очередной раз не смог. Хорошо, коли рыба сорвалась, главное, чтобы голова на собственных плечах при этом осталась.

Как-то в лесу разразился “Мор зверей”. Предстояло решить, кто повинен в напасти сей. Кто больше грешит – тот виновник, ясно каждому было. Установить сего проказника лесное общество решило. Сам царь леса – лев – с повинной к народу обратился. Знал за собою грех, он кровью так и не напился. Он ел овец и пастухов, зверей он ел и опечален ныне тем, что стал причиной мора – источником случившихся проблем. И быть ему наказанным, не случись лисе возразить. Всем стало ясно, таким кровожадным лев и должен быть. Зато осёл, траву монастырскую щипавший, в прохладе стен монастыря лежавший, божьих тварей не обижавший, виновным сам себя считавший, заслужил порицание и оказался причиной мора. Он думал, будто в деяниях свершённых хуже вора. Получилось, что кто сильнее – тот прав, а слабому мнится вина во всех смертных грехах.

» Read more

Клайв Льюис “Пока мы лиц не обрели” (1956)

Существовала ли контркультура в Древней Греции в том смысле, что придаём мы контркультуре сейчас? Наверное существовала. Просто та контркультура для нас давно стала историческим наследием и приравнивается к памятникам античной литературы. Будь Клайв Льюис древним греком, то наверное жил бы в бочке и ел овсянку, придумывая небылицы на потеху публике. Вот сказ о “Зевсе, Гере и прогулке под грозой”, вот сказ о “Геракле, сыне Зевса”, вот “Плавание до Трои”, а вот наследие для потомков в виде переосмысления мифа о Психее, составленное по следам новоплатоников.

С первых страниц поражаешься обилию жестокости. Перед читателем не цивилизованная Древняя Греция, а одно из варварских государств. Правит им тиран, но не в хорошем смысле этого слова, а в смысле слова наших времён – жестокий правитель. Ни с чем не считается, для него нет авторитетов. Его окружение – шуты. Он сам – сравни небожителю. Нет закона выше его и нет закона ниже, он и есть закон, его слово веско, сам он бог своей паствы. Жестокость тирана усиливает отсутствие наследников, многочисленные жёны рожали ему только дочерей. Его жестокое сердце превратилось в камень. Ему ничего не стоит убить в порыве гнева слугу, отправить дочь в жертву богу и даже оскопить по прихоти. В таком окружении растёт одна из дочерей, что выступает в роли рассказчика.

Повествование при первом ознакомлении очень напоминает стиль Кутзее. Флёр философии погружает читателя в собственные размышления. Льюис ставит вопросы, но не на все отвечает. Трудно отнести книгу к религиозным, она скорее антирелигиозна. Отношение к богам – по сути главная сюжетная линия книги. Рассказчик на всём протяжении сюжета говорит о жестокости богов, о их наплевательском отношении к верующим. Боги у Льюиса больше напоминают небожителей, которые могут существовать сами со себе. Но Льюис не учитывает, что бог не может существовать без веры, что грамотно отразил Пратчетт в “Мелких богах”. Льюис также склонен впадать в заблуждение, окутывающее людей до сих пор, что верующих, что неверующих. Принято не просто верить в бога, а поклоняться ему. Вспомните только определение верующих – “рабы божьи”. При таком подходе возникает внутреннее чувство аболиционизма, то есть неприятия факта рабства как такового, желание его с себя сбросить и вывести из заблуждения других. Религия – тонкая штука. Её изначальное значение всегда ставилось против светской власти. Издревле стать всем, благодаря религии, могли люди, которые иным способом до власти никогда бы не дошли, кто по рождению, а кто по своим военным способностям. Не читайте повесть Шекли “Координаты чудес”. Пребывайте в забвении, иначе перевернёте мироощущение и никогда не вернёте его уже назад.

При чтении книги, почему-то погружаешься в транс. Льюис видимо знал тайные подходы к своему творчеству. Повествование идёт, а ты им любуешься и его восхваляешь. Какие-то струны души задеваются. Наверное – неприятие жестокости в повседневной жизни. Кого-то покоробит сомнение в богах. Кого-то, что сомнения обернулись познанием богов. Богов много и они жестоки. Нет единого бога, несущего любовь. Даже богиня любви скорее богиня зависти и мести.

Пока мы лиц не обрели… пока мы не познали в себе бога… пока жестокость правит всем вокруг… снимите маску.

» Read more

Ричард Бах “Чайка Джонатан Ливингстон” (1970)

Притча.

Жил-был один пилот по имени Антуан, он любил летать. Нет, он не любил систему, но он в ней жил и не отрывался от неё. Его окружали такие же отчаянные люди как и он сам. Каждый день их жизнь могла закончиться катастрофой. Их начальник слыл сущим извергом, но приятным во всех отношениях человеком. Тут не было лотереи, никто не знал куда ему предстоит полететь завтра. Была лишь строгая очерёдность. И если тебе досталось трудное задание, то остаётся проверить самолёт, герметичность костюма, сесть в кабину, завести двигатель, взлететь… и надеяться на лучший исход. Лететь в стан врага, применять свои знания, накопленные в боях. Если полёт над захваченной Францией, то могут сбить свои. А если полёт над Средиземным морем, то может сбить кто угодно.

Эта история известна многим, кто хоть малость интересовался жизнью Сент-Экзюпери. Ричард Бах тоже пилот, он любит небо, но по другому. В его жизни не было войны, но он вволю резвился в воздухе, ведь воздушному трюкачу не надо думать о пушках и как уйти от врага, лишь радость полёта и исполнение бочки с 24 разворотами вокруг своей оси. Нет у его Чайки мыслей о чём-либо кроме самосовершенствования, его Чайке нет дела до окружающих, его Чайка может и способна изменить окружающий мир, однако мир не готов к таким резким переменам. И перемен не наступит – надо занимать выжидательные позиции. Такого Чайка Ричард Бах не умеет, он уступает другой Чайке по имени Чайка Антуан де Сент-Экзюпери, не мнившей себя Сверхчайкой Фридрихом Н.

» Read more