Tag Archives: мережковский

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1894-1902

Мережковский Стихотворения

Смерть иногда ходит стороной. Пример доступен тому простой: «Белая ночь», в Петербург приходящая. Разве ни о чём не говорящая? Не умирает день, значит возможно жизни торжество, способно преодолеть неизбежное любое естество. В год девяносто четвёртый Дмитрий писать поэзию продолжал, но про смерть говорить никак не забывал. «Развенчанный лес» — смерти мотив, «Краткая песня» — к весне очередной призыв. А есть и «Пчёлы» — стихотворение, где Дмитрий вспомнил про наваждение. Есть радость на земле — на пчёл посмотри. Живут они в радости, проводя в труде дни. Может райской свою жизнь понимают, о чём люди всё равно не узнают.

В стихотворении «Дети» — Дмитрий ангелам детей уподобил, забыв об одном… иногда ребёнок себя так ведёт, будто одержим чертом. А если говорить о прочем, про существование единственной заповеди — жить: со стихотворением «Эту заповедь в сердце своём напиши» — трудно забыть. В общем, о чём бы не брался Дмитрий теперь повествовать, мог всё разом собирать. Как есть стихотворение «Поэт», где даётся ясный ответ — сколь не будь беден и бездомен творец, для него свобода — краеугольный камень и сущего венец.

Из прочих стихов упомянем: «Снег», «Песня солнца», «Песня вакханок», «Голубое небо», «Весеннее чувство», «Осенью в летнем саду», «Успокоенные», «Осенние листья», «Мать», «Сталь».

В девяносто пятом году Дмитрий про «Леду» писал, как Зевс-олимпиец пред нею лебедем предстал, о чём читатель и без того осведомлён, о плодах того мига в мифах прочтём. Писал Дмитрий и про «Иова», страдающего от болезней, Бога за них благодаря, как бы не противилась, не заставляла иначе думать жена. Восхищался Дмитрий мужами меньшей древности: «Леонардо да Винчи» и «Микель-Анджело» — его герои. Конечно, мог поэт слагать стихи и во славу ахейцев, покорителей Трои.

Кратко перечислим следующие стихи: «Зимний вечер», «Рабство любви», «То, чем я был», «Не надо звуков», «Тёмный ангел», «Пустая чаща», «Скука», «Март», «Ноябрь». Без даты значатся: «Молчание», «Любовь-вражда», «Одиночество в любви», «Проклятие любви», «De Profundis», «Что ты можешь?», «Старость», «Две песни шута», «Нирвана».

В девяносто шестой год жар поэта начал угасать: «И вновь, как в первый день созданья» — Дмитрий переставал желать. Думал он: не мыслить — счастье это. А что ещё поведать во строках? Стихотворения: «Родное», «Увы! Что сделал жизни холод», «Перед грозой».

Девяносто седьмой год — ещё одно стихотворение с названием «Спокойствие», показало оно Дмитрия, стремившегося в смерти видеть удовольствие. Говорил поэт про Бога, покинувшего людей, и про род людской, на дно опускающихся — к смерти морали скорей. Из других стихов: «Зимние цветы», «Воля», «Синеет море слишком ярко».

Девятисотый год: «О, если бы душа», «Детское сердце». Девятьсот первый: «На озере Комо», «Парфенон», «Титаны», «Так жизнь ничтожеством страшна», «Двойная бездна». Девятьсот второй: «Трубный глас», «Молитва о крыльях», «Весёлые думы».

Так говорить об опытах поэта как? Взыскательный читатель скажет: мрак. И с каждым годом дело обстояло хуже, барахтался поэт в мельчайшей луже. Не шли его мучения на ум, воспринимались за посторонний шум. Ни строчки запомнить не удавалось, из памяти всё удалялось. А в чём сила поэзии? В желании понравившееся повторять. Но как к Дмитрия трудам сие применять? Говорил он для себя, публиковать не требовалось совсем. Если не современник, то потомок оставался к поэзии Дмитрия глух и нем. Разве творил Мережковский стихи? Да, творил. Если о том кто и помнил, давно позабыл.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1888-93

Мережковский Стихотворения

Год восемьдесят восьмой — мыслей радужных поток. Дмитрий отстранялся от прежних забот. Иначе на обыденное смотрел. Может дышать полной грудью захотел? В зиме не видел он тоски, замечал великолепие весны, осенью ничего не увядало, стихотворение «Уж дышит оттепель» об этом сказало. Тему тремя четверостишиями «Летние, душные ночи» продолжил, «Кой-где листы склонила вниз» — про дождь и каплю на листе вспомнил. Под солнца лучами счастье ощущал, «В тёмных, росистых ветвях» Прометей у него плаксивым стал. Но на «Смерть Всеволода Гаршина» был омрачён, стихом «Друзья, вот бесконечный ряд могил» — вторит тому же он.

В восемьдесят девятом: «Дома и призраки людей», «Мы в одной долине», «Трепетные зори». Писал Дмитрий о думе своей, про любовь, о мире — таковые его тогда устои.

В год девяносто первый «Как странник путь окончив дальний» стих написал, в речи о возвращении домой торжествовал. Вечный сумрак и покой стен родных стороной поэта обходил. Хорошо, оное теперь вновь ощутил. Мысли о смерти будоражили снова, «Как от рождения слепой» — того основа: сколь человек не стремись смертный удел понять, слепым в данном плане он будет постоянно пребывать.

Год девяносто второй: «Я бы людям не мог рассказать», «Парки», «Свет вечерний». Не дано никогда всё сущее понять, Дмитрий в мыслях такой же скверный.

К девяносто третьему году оживление, снизошло свыше благословение. У Господа Дмитрий помощи просил, стихом «Певец» в том сам себя он убедил. Оказался способен верить в чудеса, стихом «В лесу» он убедил себя. «Нет, ей не жить на этом свете» — Дмитрий продолжал, кому-то путь к небесам указал.

В «Спокойствии» позиция мировосприятия почти не поменялась, ещё бы у прочих иллюзия о Всевышнем иною сталась. Зачем дрожать всю жизнь, молиться постоянно? Бремя давит сильнее, пока уходит время непрестанно. Не прощения нужно просить, а прощать! Прощать того, кто жизни дал право существовать. Уверен Дмитрий, от жизни ничего ждать не требуется. Скажем за него так: прав тот, кто перед смертью не исповедуется. «Серый день» — таким стихотворением Дмитрий в том убеждал. Разве поэт не такое наставление читателю давал?

Вот поэма «Расслабленный». Некий Евлогий (благодетелем явленный) — продал имение и нищим деньги раздал, добродетельным быть пожелал. Увидел на улице безногого, взялся за ним присмотреть. Целых пятнадцать лет предстояло ему страдальца терпеть. Кормил, поил, за отца принимал, почтения к себе он видеть не желал. И не увидел, будучи оскорбляем всякий раз. Евлогия безногий втаптывал в грязь. Как не возроптать? Евлогий возроптал. Да в христианской вере к сему подвигу всякий побуждал. Ибо следует любить, пусть не видишь любви в ответ: любовь — это казнь, тяжелее которой нет.

Из других стихов за девяносто третий год: «Цветы», «Morituri», «Дети ночи», «Изгнанники», «Неуловимое». Писал Дмитрий про для него важное, для души необходимое. Есть такое, к чему дороги не найти. Не рви ничего, если рвёшь ради суеты. Ну и про Цезаря Дмитрий стихотворение сочинил, как возвеличиваемым правитель Рима был.

Понял читатель — муза в Дмитрия порывах стремилась укрыться. Думал поэт прозой закрыться. К тому шёл Дмитрий, мысль негоже лишь рифмой выражать, если умеешь доходчиво без рифмы думы излагать. Другого не дано — к тому стремиться всякий должен, в ином случае окажешься безмолвен. Поэтом быть прекрасно, но до поры, поскольку не так уж продолжительны лирики дни.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский «Восточный миф» (1888)

Мережковский Стихотворения

Как жизнь прожить? К чему стремиться? Раз суждено со смертью примириться… Не дано вечно существовать, бренно бытие. Долгого существования не сможешь обрести нигде. Ежели так, зачем жить продолжать? Разве только в муках неизбежного ждать, либо уповать на сладость доступного тебе, если не живёшь в нищете. Подумал Дмитрий над этим, легенду на восточный мотив сочинив, представил, будто Гаутамы путь прошёл, Сиддхартхой побыв. Там — в неге дворцовых палат, где пребывать до скончания рад, обретал величие юноша голубых кровей, никогда не ценя каждый из дней, он упивался лаской ветров, вкушал меда — еду богов, пока не пришлось ему за стены дворца ступить, и понял юноша — иным ему отныне быть.

У каждого человека собственные двери в мир есть, но должен он себя внутри стен своего дома обресть. Для кого-то дом — палаты дворца, для иного — из нечистот гнильца. Не выглянешь в окно, не почувствуешь смрад, или тот запах, которому вне твоего дома кто рад. А если посмеешь выйти, впечатлений не сочтёшь, новым образом думать про бытие начнёшь. Так и сталось с юношей из дворцовых палат, вышел за стены — кругом старики лежат, всякий из них тяжко вздыхал, часу их смертному юнец кротко внимал. Понял юноша — люди умирают за стенами дворца… Почему же нет со смертью борца? Отчего не берутся люди защищать человека от доли последнего часа? Где сокрыта драгоценная неупиваемая чаша? Объяснили юноше — смерть не дано преодолеть, нужно её неизбежность принимать уметь.

Опечалился юноша, Дмитрий на семь дней в стены дворца его определил. Какими думами эти дни юнец не жил… Думал о многом, жизнь бесполезной считая. Зачем существовать, последнего часа ожидая? Ни к чему увеселения… плоть зачахнет пусть. Одолевала юношу неослабевающая грусть.

И вот вышел юнец за стены дворца снова, хотя бы тело его оставалось здорово. Старость неизбежна, попробуй дожить, несгибаемым оставаясь быть. Но встретил юноша человека, в болезни страдальца. Чем болел? Мало ли чем, хоть не было бы пальца. О бренности тела узнал тогда юнец, ещё печальнее брёл он во дворец. Совсем ослаб в думах за следующие семь дней, мысленно прощаясь с бренной оболочкой своей.

Как быть? Куда бежать? Ведь невозможно бытие принять. Зачем такое человеку существование? Порождён, дабы претерпевать страдание? Нужно понять, кто бы объяснил, пока юнец руки от горя на себя не наложил. И случилось должное, выйдя из дворца, встретил он бредущего мимо старика. Тот старик не печалился от горькой доли, не чувствовал босыми ногами жара земли и боли, не обращал внимание на несовершенство тела, его сущность словно летела. К старику юношу должен быть обратиться, наконец-то в правде жизни раствориться.

Сказал старик простое: не хочешь жить — помоги существовать другим, не веришь в долгую жизнь тела — продли жизнь тела иным. Нет в тебе радости — других развесели. Не имеешь неги — для других сладость найди. Положи существо своё на алтарь, будь для каждого в бренном мире за ларь, из тебя должны люди черпать, обязаны собой твою жизнь продолжать. Тем и живи, не задаваясь вопросами сути бытия, существуй обыденно — окружающих любя.

Разве не красивую сказку Дмитрий поведал? Читатель мудрости довольно отведал, испил приятной влаги изрядно. Как иначе, получилось у Дмитрия складно. Ему бы и далее так повествовать, но лира тише начинала звучать.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский «Протопоп Аввакум» (1887)

Мережковский Стихотворения

Стяжатели со стяжателями власть над мирянами не поделили, это вкратце… ежели о расколе православия забыли. Среди стяжателей и протопоп Аввакум был, чей путь в бездну сего деятеля от религии низводил. Сквернословил священник, светильника в нём не признаешь теперь, но пострадал Аввакум, сожжён стался — как бесов зверь. Потому ряд потомков видел на протопопе мученика крест, чей прах топтал Никона пест. Такого же мнения Дмитрий Мережковский держался, Аввакум в поэме на край света отправлялся, так и не согласившийся с судьбой, ни в чём греха не видя за собой.

Что есть светильник? Это тот, кто Бога благодарит за испытанья. Так полагается, не видит святой человек в том наказанья. А если Бог молчит, не позволяя жить в нужде, тогда светильник найдёт, как ограничиться: чем и где. Разве произносил Аввакум благодарности за данное ему право страдать? У Мережковского такого мы не сможем прочитать. Не прочтём и в Аввакума воспоминаниях, в той же мере исходил протопоп в горький стенаниях. Нещадно обделённый, брошенный в каземат — такому никто не окажется рад, а верующий человек Бога благодарит, ведь не оказался он Вседержителем забыт. Что же, стяжатель потому и стенает, ибо наслаждений в жизни лишь и желает.

Как относились к Аввакуму? Впроголодь держали. Мало того, чресла протопопа на холодном лежали. Куцая солома — подстилка простая. Она и еда… Аввакум другого хотел, иного желая. Ревнитель благочестия — Аввакум, все устремления сего мужа — пустой шум. Куда не смотри — кругом несчастья поджидали, но ангела небесного глаза искали. Дмитрий позволил в каземат войти Христу, протянуть к страдальцу руку свою, вознаградить страдания жданным освобождением, да только на край света отправлением.

Что характерно, довольно весьма, не питал Аввакум веру в силу Христа. Не позволил Мережковский к Богу мольбы протопопу обращать, дал право о тяжёлой доле стенать. Не уповал на спасение религии адепт, не видел исходящий от святости свет, без Бога мыслил провидение, желал, дабы снизошло умиротворение. Таков протопоп, и путь его тяжёл, в поэме Дмитрия на край света он всё же пошёл. Иначе не могло оказаться, предстояло Аввакуму в муках с жизнью расстаться.

Обстоятельства иначе складывались, к чего Дмитрий отражению не стремился, пусть протопоп уходил в путь последний, из которого Аввакум не возвратился. Раз так — с бурлаками лямку обязан тянуть, из Тунгуски воды почерпнуть, узреть великий Байкал: ясно — каторжанин страдал. Повествование обязательно закончится костром, Аввакум будет жестоко казнён.

И вот вопрос: за правое ли дело страдал? Ответ Дмитрий читателю так и не дал. Его герой — мученик в вере в нечто такое, обернувшееся для него во злое. Опущены детали, сквозит пустотами повествованье, наполнено муками страдальца от Мережковского преданье. Не зная жизни раскольника, не составишь представление о нём, благо, есть «Житие», в котором от первого лица о мыслях протопопа прочтём. Читать оное и Дмитрий должен был, но текст, видимо, мало его впечатлил.

Всякий волен верить в то, во что ему желается верить. Мир наш общим аршином всё равно не измерить. Картина общая не сложится — каждый смотрит на свой лад. Иногда человек не сладкому, а горькому бывает рад. Нет нужды воспринимать действительность в плоском виде, тогда никто не будет в обиде. Нужно допускать существование одновременного всего. Да разве согласится на такое кто?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1887

Мережковский Стихотворения

Людей любить? Да где такие силы найти… Себя забыть — за безумного проще сойти. «И хочу» — Дмитрий провозгласил, отказываясь род людской понимать, чужим он себя вообразил, не ему с любовью дела мира принимать. «Напрасно я хотел» — снова Дмитрий сказал, жизнь за людей отказываясь отдать, другой борьбы в восемьдесят седьмом году искал, ибо не готов оказался умирать. Поэт бессилен, «Любить народ» ему не дано, «Тишь и мрак» одолели, ничего не меняется в мире всё равно, какие не ставь перед собою цели. Лучше пусть солнце вспыхнет, выжжет планету за раз: «Как летней засухой сожжённая земля» — провозглашал поэт. Простым казался ему наступления апокалипсиса час, жил, второго пришествия Христа ждя.

«Над немым пространством», «Июльским вечером» — кругом пустыня без краёв, как не охладишь жар солнца веером, так не найдёшь в сердце человека любовь. Всё — есть мошек рой, кружащийся вокруг светила: поглотит глупых летний зной… Да разве это было? Оттого оставалось вопить — «Покоя, забвенья», смерти проще покориться, пусть сгинут напрочь мгновенья, нужно от жизни забыться.

«Совесть», «Порой, когда мне в грудь отчаянье теснит» — Дмитрий вспомнил о доле поэта. Не стесняясь, он громко говорит, не находя так жданного ответа. Видел Дмитрий — толпа в волнение приходит, к ногам люди припали. Тогда отчего нищим поэт по земле бродит? Почему ему ничего за труд не давали? «Пророк Иеремия» — вот с кем Дмитрий сравнивать себя брался, кому хотелось от людей бежать, но из любви к Богу при невежах пророк остался, во имя Бога будет страдать.

«Христос воскрес» — на день пасхальный говорят. Воистину воскрес: гласит ответ. Да разве в геене огненной те не горят, чьими делами омрачается свет? Дмитрий смело говорил, когда не станет властелинов и рабов, не будет звона мечей и оковы с человека снимут, тогда и он отвечать окажется готов. Только того понимания люди не скоро достигнут.

«Сегодня в заговор вступили ночь и розы», «Чёрные сосны на белый песок» — читателю мнятся исходящие от Дмитрия грозы, молнии куёт поэта молоток. Однако, спокойствие его взяло, воля музы к пасторали поэта увела, стало в мыслях на краткий миг светло, согласно текста «По ночам ветерок не коснётся чела». Любовью зажил, ибо любить не переставал, лени с усердием предавался, от лиры боевой и он уставал, у Дмитрия «Ласковый вечер с землёю прощался». Хоть где-то, пусть не среди людей, небо он гробу уподоблял, таких он придерживался идей, мир другим не принимал.

От любви до смерти — стих один. «Задумчивый сентябрь» — как раз о том. Не надо доживать до седин, чтобы пожать печали стон. Увидел поэт уборку листвы, с понятным ему действом сравнив — готовит убор для гроба дитяти мать. В представлениях говорил поэт, о многом забыв, хотел действительно сугубо так понимать.

«Кроткий вечер тихо угасает», «В сиянии бледных звёзд» — беспросветная тоска Дмитрия одолевала. «В этот вечер», «Природа говорит мне» — всё в той же тоске. Лира поэта мрачные лишь звуки извлекала, если чему и служа, то опровержению мнения о чистой доске. Кто закладывает в человека печаль? Ведь Дмитрий отчего-то постоянно мрачен. Или иным образом приобрёл в характере сталь… Разум его сызмальства негативом охвачен.

Есть ещё стихи: «Здесь, в тёплом воздухе», «На Волге», «Смерть Надсона», «На даче». Посметь Дмитрий сказал отчасти правильную вещь: хорошие поэты долго не живут. Тогда пусть посмотрит на поэзию Мережковского читатель иначе, не скоро вечный покой его мысли обретут.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1886

Мережковский Стихотворения

Душа места никак не находила в год восемьдесят шестой, «Скажи мне» — Дмитрий обращался. «Печальный мёртвый сумрак» завладел поэта душой, с пером чуть не попрощался. «С потухшим факелом» взирал Дмитрий вокруг, угас огонь его маяка, сердце могло замереть вдруг, не возобновив ход никогда. Но просыпалась снова в поэте сила, каплей в безбрежном океане себя ощущал, сочинил стих «Когда безмолвные светила», об ответах на множество вопросов он ещё не знал.

Есть мексиканская легенда «Солнце» — про охладевший диск звезды, как будто выше неба стало донце, дни ночей стались холодны. Как тут же разразился голод, мор пошёл по Земле, умирал и стар и молод, не виделось тепла нигде. Герой тогда нашёлся, иного в землях мексиканцев не бывает, идя до края света — в бездну упёрся, принести в жертву тело желает. Бросился в черноту обрыва, достигнув ада и постигнув свет, его душа людей любила, таких больше словно нет. Знаком герой? Сыскать попробуй в десятках тысяч миль. У писателя Максима родится такой, поведает сказку о нём старуха Изергиль.

«Часовой на посту должен твёрдо стоять», «В путь» — об убеждениях Дмитрий говорил. Одному нужно место службы не покидать, другой против ветра выступить решил. «Пощады я молю», «Признание» — весна наступала. К одному поэт прилагал старание, чтобы его улыбкой девица награждала. Сильным Дмитрий ощущал естество, какое бывает разве в Боге, раз слагал стихи на свой вкус он легко, вроде такого — «Мы идём по цветущей дороге».

«Ты читала ль преданья» — Дмитрий жаром страсти пылал, готовый терпеть страданья, какие бы Вседержитель не послал. Как некогда христиане умирали, не боясь оказаться в лапах зверя, цену жизни они осознавали, в лучшую долю в ином мире веря.

«О дитя, живое сердце», «По дебрям усталый брожу я в тоске» — мистических коснулся Дмитрий берегов. Тонул он в болоте, никто не спасал, очутился на дне, слышать хохот надсадный русалкин готов. То о любви, ведь в каких тенётах увязнуть поэту? На такую тему стихи «Не думала ль ты», «Давно ль желанный мир я звал к себе», «Ищи во мне не радости мгновенной»: бледный и безмолвный бродит Дмитрий по свету, ожидая взора любимой, желанной, благословенной.

Вот поэт погрузился в очарование востока, индийский эпос его манит. «Ариванза» — жизнь влюблённого жестока, «Орваси» — в сходной манере гласит. Царь Пупурава любимую искал, и сказано так, словно в Древней Греции театр ожил, ведь мифами тогда Дмитрий себя потешал, сцену противостояния одного актёра многоликому хору он в рифмах сложил. На том же основании поведал легенду «Жертва», а о «Будде» дописать стихотворение не смог, в чём Дмитрия муза пребывала мертва, начав, поэт быстро замолк.

Есть поэма «Дон Кихот», основанная на Сервантеса сюжете, никак не перевод, просто Дмитрий разукрасил сказание в угодном ему цвете. Есть и поэма «Страшный суд» — про трубящих ангелов перед вратами. Желающие символизм (им требуемый) найдут, прочие скажут — упивайтесь вам угодным сами.

Есть ещё мусульманское предание — «Аллах и демон» оно наречено. Особого рода в стихах изваяние, согласно действия там странно всё. Замыслил Бог создать мир страдающих людей, в пустынном космосе он отыскал приют, стал созидать пространство десницей своей, но не все ангелы этого ждут. Был один, выступивший против Бога промысла, отказавшийся принимать из страдания мир, повёл он рати из-за домысла, о недопустимости такого заявил.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1884-85

Мережковский Стихотворения

Жизнь плоха, но лишь для тех, кто плохо поступает. Жизнь легка! Мало кто о том подлинно знает. Вот есть «Кораллы» — труженики моря: живут не для славы, им неведомо горе. Умирая, они залог успеха несут, об окружающем мире проявляют заботу, на их окаменелых останках приют другие найдут, без благодарности за вековую работу. Так начинал восемьдесят четвёртый год поэт, «Всё грёзы юности» ему мнились, думал посвятить остаток лет, дабы люди плодами его дум насладились. Для того сложил стих «Порой», представ в образе Прометея, готов был помогать в беде любой, предлагать советы людям смея.

«Блажен, кто цель избрал» — Дмитрия изречение. Был бы тот, кто за лучшее погибал, не выражая в деянии своём сомнение. Негоже рыдать — не помогает людям плач. Пора бы данность сию знать, каждый сам себе в бессилии палач.

«От книги, лампой озаренной», «Поэту наших дней» — снизил Дмитрий накал слов. Не поможешь человеку, не скинешь с общества цепей, слушать поэта никто не готов. Когда-то давно может и возвышался стихотворный глас, относилась к нему толпа с вниманием. Теперь задор тот навечно угас, остался поэт с собственного мира пониманием.

«С тобой, моя печаль, мы старые друзья», «Развалины» — ворон Дмитрию мнился. Кому-то от костра окалины, кому-то и данный стих в чём-то в те годы пригодился. Из Анри Казалиса «На птичьем рынке» перевод: орёл взирал на голубя с презреньем. Думал: как эта птица, в клетке воркуя, живёт, да ещё с таким великим наслажденьем?

Тогда же Дмитрий некролог «Вечер» по Надсону сложил. «Южная ночь» — об умирании в объятьях солнца ночи. «И вот опять проносятся, играя» — пробуждению весеннему Мережковский радости не проявил. «В полях», «Усни», «В сумерки» — от такой лирики трепетать должны у читателя очи.

Из Бодлера «Осень», ещё свой отрывок «Пир», недописанные «На тарпейской скале», «Искушение». И в заключение подарок сладкозвучных лир, от «Сна» у Дмитрия сохранилось впечатление. Шёл бой кровавый повсеместно, укрыться можно разве лишь в лесу, но нужно обо всём всегда говорить честно, лес пребывал в том же самом кровавом бою.

В восемьдесят пятом году Дмитрий не менее плодотворно творил, в прежних думах пребывая. «Пройдёт немного лет» — он говорил, о будущем единственное зная: какие усилия не прилагай — в веках пыль останется, но при этом полагай — памятью по тебе холмами равнина затянется.

«Он сидел на гранитной скале» — стих про демоническое создание, что завистью к людям живёт, ведь какое не прояви он к обретению покоя старание, всё равно никогда не умрёт. В духе сего стих «Больной», как чахнет поэт над стихами, проводит бесцельно каждый день он свой, меряет мир людской шагами.

Другие стихи писал: «Весна», «Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастье». Сбивалась на романтику лиры струна, если в душе спадало ненастье. «О жизнь, смотри» — про жизни тяжесть, чего слаще нет. Потому и радость, славно жил тогда поэт.

В горах бывал Дмитрий, оттого «На высоте», «В Альпах», «Даль». К тому же стихи «Франческа Римини», «После грозы», «Меня ты, мой друг, пожалела», «Потух мой гнев». Нисколько Мережковскому случившегося не жаль, он и у подножия готов лежать, и рычать готов — как лев.

Из Бодлера перевёл стихи «Голубка моя» и «Альбатрос», сказывал про гордую птицу моря, о слабости которой знает всяк матрос, её потуги на палубе смеха удостоя.

С поэмой «Сакья-Муни» проснулся у Дмитрия интерес к мистериям востока. Видеть предлагалось изваяние бога в пыли. Наступало время интереса к иным представлениям о бытие у Мережковского, ещё отрока. Успеет сочинить на восточный мотив поэмы свои.

Легенда из Данте «Уголино» — ещё один сказ. Про преддверие последнего адова круга. Там тиран Пизы проводил никак не кончающийся час, ему оказывалась, до ужасной боли, истязающая мука.

Из прочего: «Юбилей Плещеева», «Предчувствие», «Там, в глубине задумчивой долины», «Изображения на щите Ахиллеса», «Смерть Клитемнестры».

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Стихотворения 1883

Мережковский Стихотворения

Поэтом стать не трудно, всяк уже поэт. Пишешь ли грузно, мало ли тебе лет, способен лаконично излагать, рифмуешь с мастерством великим, всё равно должен знать, останешься лириком забытым. Почему? Ведь стих, что Богом данный. Душа поёт, ты вторишь ей. Выходит снова в рифмах славный, красивый, без лишних затей, образец творчества первейшей высоты… но для кого? Листок всё равно останется пресыщен белезны, не оценит никто. Нужно обладать особым даром, оным редкий поэт обладал, писал и Дмитрий Мережковский даром, талант в себе не развивал.

Творить он рано стал — в пятнадцать в печати первые стихи. Но кто бы о том знал. Кто бы ведал — куда ведут поэта пути. Им Достоевский пробовал внимать — духом поник: оставалось Дмитрия порыв осуждать, благо делать это привык. Но вот ещё года три пройдёт, Мережковский возьмётся творить, музу вроде найдёт, осознавать с лирою жизнь.

Молод поэт? А уже берётся судить. Молод мобед? Говорит другим, как им жить. Наставление «Поэту» сообщал, указывая мысли направление. Сам ли так он поступал? Или красиво слагалось стихотворение? Говорил Дмитрий — идите в народ, пишите об увиденном только, этого читатель с жаждой ждёт, через лирику осознать как прочим горько. Продолжил Дмитрий стихом «Герой, певец», видя в поэтах мудрецов. Разве лирик не правды жнец? Разве говорить правду он не готов?

Ежели поэты не такие, зачем тогда лиру терзать? «На распутье» показаны люди иные, привыкшие жизнь созерцать. Хорошо быть в стороне, ни к чему не прилагая сил, не вести коня на бороне, чтобы ветер семя носил. Нельзя так, негоже без участия зреть, поднять нужно кулак, заявить о праве на лучшее сметь. Следует вызов бросать небесам, о ниспослании влаги не моля, когда добиваешься нужного сам, собственную заслугу потому и ценя. Раз такая мысль возникла, значит «В борьбе» следует пребывать, пусть разразится битва, поэт её будет жар раздувать.

Что до мира — темнотой переполнен он. Вот раздувает жар лира, слышен мелодичный звон. Встаёт в «Осеннее утро» светило, освещает беспросветность дня. Да разве оно восходило, за собою темень ночную неся? Начал «К смерти» Дмитрий взывать: приди желанная, — говорил. К мрачному оставалось призывать, на другое ещё не хватало сил. Оттого стих нарождался — «Весь этот жалкий мир»: Мережковский бытием не наслаждался, рвал скорее струны лир.

«Природа» — есть такое стихотворение. О человеке, не способном переломить вещей ход. Если и получалось у людей чего-то сотворение, то из тех же низменных побуждений исходил человеческий род. «О дайте мне забыть туманы и метели», «Молитва природы» — на схожую тему стихи. Значит, угрюмые музы Дмитрию на ухо пели, несмотря на громкость содержания — песни были плохи.

Думал Дмитрий — природа умеет величаво умирать. «Если розы тихо осыпаются» — его доказательство. Человеку бы, думал Дмитрий, так жизнь красиво кончать, заменяя бесполезность прожитой суеты искательство. Да разве умирает природа? Никогда не умирала. Ведь человек не встаёт из могилы в краткий срок. Того муза поэта слушать не желала, главное — красивым вышел слог.

«Я никогда так не был одинок», «Из Альфреда Мюссэ» — ещё стихотворения. Вот стих «Эрот», про младенца с луком приключения. Кому позволит Зевс молнии свои ломать? Тем, кто разумом слаб. Получается, так и надо поступать, совершая опасное, крича громко: я — раб.

«Из Горация», «Детям», «Легенда из Тассо», «В царстве солнца и роз» — последнее за восемьдесят третий год. Разное Дмитрий слагал, от красивых сказок о былом до нынешних угроз. Говорил сам, чужими словами: как мог. Разве оставалось легенду перевести, как с сарацинами рыцари вышли на бой, ко всему были готовы, но не любовь во враге обрести, погружаясь в омут страсти с головой. Случилось такое — девица под одеянием сарацина. Растопила она сердце к нехристям злое, так чувство общее наконец-то победило.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский — Переводы древнегреческих трагиков (1885-96)

Мережковский Переводы древнегреческих трагиков

Интерес никогда не проявляется на пустом месте, он всегда чем-то обоснован. Уже к двадцати годам Мережковский тяготел к знаниям иного рода, нежели он мог желать. Ему хотелось познавать мир таким, каким он является в действительности — со всей присущей ему сложностью. Вместе с тем, каких бы успехов человек не добивался, он остаётся таким же, каким был пять и более тысяч лет назад, словно продолжает быть одолеваем пещерными предрассудками. А раз так, значит есть правда в мифологии древних греков, взращенной трагиками тех далёких лет. Сама нравственность формировалась на почве из общественного осуждения, каковое становилось понятным по тем же трагедиям, вроде наиболее классических из них. Как раз с двадцати лет Дмитрий проявил интерес к Орестее — протяжённому сказанию от событий Троянской войны и вплоть до скитаний, в попытках убежать от мук совести.

За 1885 год отмечен перевод мотива из трагедии Еврипида «Смерть Клитемнестры». Мережковский составил скорее набросок, толком не решившись, стоит ли ему браться за столь значительное произведение, в котором жена помогает убить мужа, и за этот поступок её саму убивает сын.

В 1890 году Мережковский перевёл трагедию Эсхила «Скованный Прометей». У Дмитрия формировалось иное представление о богах — как о радетелях за себялюбие. Зевс представал в образе тирана, вознамерившегося уничтожить людей, чему помешал титан Прометей, за что его и обрекли на мучения, приковав к скале, поскольку позволил Прометей людям иметь слепые надежды и поселил в них чувство забвения смерти. А так как Прометей отказался сказать, кто и когда будет покушаться на власть Зевса, то Зевс повелел птице ежедневно клевать его печень. Только это усваивается из содержания трагедии, поскольку прочая составляющая не столь сильно интересовала Дмитрия.

К 1892 году Мережковский созрел для перевода Эдипианы, начав с трагедии Софокла «Антигона». Дабы читатель лучше понимал, о чём рассказывает повествование, Дмитрий написал предисловие, пересказав события, начиная от воцарения Эдипа и вплоть до смерти его дочери — Антигоны. Дополнительно рассказывалось о мести Креонту, что не прислушался к чужим мольбам, за это потерял сына, убившегося, не стерпев воли отца против отношений с горячо любимой им девушкой. Сложность взаимоотношений усугублялась трудностью понимания происходящих процессов в древнегреческих трагедиях, поскольку самые родные люди становились друга для друга врагами, легко лишая себя и их жизни.

В том же году переведена трагедия Еврипида «Ипполит», было составлено вступительное слово, именованное как «О новом значении древней трагедии». Не сказать, чтобы Мережковский радовал читателя переводческим талантом, более он способен оказывался отвратить от чтения, поскольку не имел тогда умения доходчиво довести до сведения содержание, облекая повествование в тяжёлые для восприятия формы.

В 1893 году переведена трагедия «Эдип-царь», чьё авторство принадлежит Софоклу. Драматичность произведения Дмитрий раскрыть не сумел, оставив читателя недоумевать от происходящего. А ведь там, всем то известно, Эдип женится на матери, пока ему не становится очевидным — он стал жертвой пророчества, которому суждено было свершиться, каким образом не пытайся предрешённому воспротивиться.

Годом позже Дмитрий составил предисловие к «Эдипу-царю». Показав себя тем самым критиком, каковым он навсегда останется. То есть вся ценность его литературоведческих работ — подробный пересказ сюжета собственными словами.

В 1895 году переведена трагедия Еврипида «Медея». Сложность родственных связей в древнегреческих произведениях вновь ставилась на первое место. Теперь мать убивала детей, не сумев стерпеть измен мужа.

К 1896 году переведена трагедия Софокла «Эдип в Колоне». Лишивший себя зрения, Эдип брёл в сторону Афин. Он не желал видеть позор, каким наградил детей. Не желал он слушать и про борьбу сыновей за обладание Фивами. Сам он был обречён лечь костьми в землю. Но смутно мог знать о пророчестве, вновь предрешающим его жизнь, где будут храниться его мощи, то место окажется процветающим.

Отразив столь кратко переводы древнегреческих трагиков, нужно сказать — проводить сравнительный анализ с другими переводами данных произведений не требуется. Нужно просто понять, из каких побуждений Дмитрий обретёт себя. Пока выходило, что будет он черпать вдохновение из самого мрачного, возможного к свершению с человеком.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Лонг «Дафнис и Хлоя» (II век н.э.)

Лонг Дафнис и Хлоя

Повесть переведена Дмитрием Мережковским в 1896 году

Каков он — классический греческий роман? Наверное, на его страницах боги живут людскими страстями, делая всякого человека игрушкой в своих руках. Так следует из древнейших эпических сказаний, такими предстают и труды древнегреческих трагиков. Но иным стало сказание Лонга — некоего писателя, возможно грека, жившего может быть во II веке, либо позднее. О нём нет никаких данных, он — таинственная личность. По нему осталась память в виде произведения «Дафнис и Хлоя», пропитанного пасторалью настолько, что удивляешься, каким образом с его идиллическими сценами мирилась католическая церковь. Да и каким образом сей роман сумел пролежать втайне от папских прелатов? Не зря ведь он становится широко известным в Европе аккурат к XVI веку. Что до мнения римского понтифика, ежели европейцы нуждались в раскрепощении? В России этот сюжет решил раскрыть Мережковский, питавший особое отношение к религии.

«Дафнис и Хлоя» — это история любви простых сердец, чьему счастью постоянно мешали. Кто они? Отнюдь, не пастухи. Дети богатых родителей, в силу разных причин бывших вынужденными избавиться от чад. Но воспитаны они были в одной бедной крестьянской семье, считая друг друга братом и сестрой. Названные родители не поскупились и дали детям образование. У детей появилась возможность говорить на высокие темы, неизменно чувствуя неразрывную взаимную связь. И они понимали — быть вместе им не суждено, поскольку жизнь разведёт по разным домам. Пока же они находились в окружении полей и лугов, чувствуя хотя бы такое счастье.

Сюжет наполнится горестными событиями. Отношения между Дафнисом и Хлоей укрепятся. Однажды они пожелают сблизиться, не понимая, каким образом удовлетворить возникшее чувство. С этого момента читатель ощутит главное отличие от всего, благодаря чему имел представление о произведениях древних греков — он увидит эротические мотивы. До самого конца произведения Дафнис с Хлоей будут биться над разрешением задачи, чего им не хватает для подлинной близости. Подражание животным не сможет донести до них суть человеческих отношений. Да и содержание произведения скорее выдаёт фривольность авторских взглядов, отчего читатель непременно задумается: а был ли Лонг древним греком? Может и греком, но древним ли?

Разобраться с плотскими утехами Дафнис сможет, только без Хлои. Его соблазнит девица, таким вот способом нашедшая возможность удовлетворить собственную похоть. Что до Дафниса, он толком и не поймёт, правильно ли поступал. Наивность в его глазах нисколько не убавится. Наоборот, он ничего безнравственного в том не найдёт, скорее поблагодарит за преподнесённый урок. Почему же до такового не додумалась Хлоя? Или её саму никто не соблазнил? Остаётся думать, что некоторые ограничения всё-таки владели Лонгом, вполне осознававшим, как мужская неверность малозначительна, зато женская — недопустимый край во взаимоотношениях. Впрочем, пастораль может быть разной. Однако, столь развратной — никогда.

Чем же заканчивается произведение? Всё встанет на свои места. Окажется, родители, отказавшиеся от детей, успели за прошедшие годы претерпеть лишения. Теперь они с радостью согласны принять их назад. И даже сыграют между Дафнисом и Хлоей свадьбу, дадут солидные средства на существование, сделав наследниками. Останется единственное — разрешить интимную сторону повествования. Думается, читатель понимает, каким событием автор сделает завершение сказания. Истинно так! Во имя европейской раскрепощённости, позабыв о допустимости и недопустимости некоторых аспектов человеческого существования на страницах художественных произведений, всему венцом станет соитие. Конечно, это естественно и жизненно. Да кто говорит, будто литература должна вторить всему, имеющему отношение к действительности?

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 5