Category Archives: Последнее десятилетие

Андрей Рубанов «Финист — Ясный сокол» (2019)

Рубанов Финист Ясный сокол

Молчите, Андрей: могли сказать Рубанову, после написанного им «Патриота». Вы слишком много сообщили, Андрей, лишнего, довольно обидного и правдивого: могли дополнить они, принуждая Рубанова переосмыслить подход к созиданию литературных сюжетов. Хорошо: мог ответить им Андрей. Хорошо, я не буду писать о настоящем: мог добавить Рубанов. Но о чём же мне писать? — вопрошал Андрей. О чём хотите: должны были ответить ему. Но о чём не пиши, во всём читатель увидит отголоски нынешнего дня! — восклицал Рубанов. Всё в ваших руках, Андрей, если вы не хотите печальных для вас последствий, то найдёте интересный вам сюжет: видимо ответили Рубанову. И Андрей понял, что нет ничего лучше, нежели рассказать историю о глубоком прошлом, причём настолько глубоком, что в нём нет ничего от прошлого. Сообщил он предание, где читатель знакомился лишь с вымыслом, схожим с мифологией, только поданный без необходимости задуматься хотя бы о чём-то, кроме представленных на страницах небылиц. Получилась сказка, написанная автором XXI века — века конформизма. Как же это оказалось противоположным «Патриоту», где описывался XXI век — век стагнации. А может всё это и не так. Просто Рубанову надоело давить на больную мозоль общественной неустроенности, отчего он решил предаться потоку фантастических измышлений.

Что у Андрея вышло отлично — представление рассказчиков. Их трое — все они отличаются друг от друга. Каждый связан с основной сюжетной линией — раскрывающейся через знакомство и развитие отношений между девушкой и одним из племени птиц. Однако, далее знакомства с рассказчиками возникают повествовательные лакуны. Рубанов словно терялся, сообщая информацию без полезного для читателя содержания. Предлагалось следить за определёнными действиями, не несущими важного для канвы нарратива. Кому такое чтение требуется? Видимо тем, кто устал от серьёзной литературы. Хотя, сомнительно, чтобы спасение от умной литературы можно было найти в подобии рубановского «Финиста». Остаётся предполагать, что сам Андрей желал подобного спасения, уставший от мыслей о серьёзном, предпочитая погрузиться в фантазирование. Но может ли подобное привести к благоразумному результату?

Сперва читатель увидит историю старого венеда, должного вот-вот умереть. Ему порядка ста двадцати лет, он из рода сказителей. Цель его жизни — безостановочно плодить потомство, чем он благополучно всегда предпочитал заниматься. Всё ему легко покорялось, силы был неизмеримой — мог дерево с корням вырвать. Сообщает он всякое, преимущественно где-то подхваченное. О времени он судит подобно китайцам, именуя каждый час принадлежностью к некоему животному. Такого ли рассказчика ожидал увидеть читатель? Отнюдь, мнился ему с первых строк скоморох Памфалон, жизнью которого Николай Лесков осветил бытие каждого, решившего проявить сомнение к расставляемым в жизни приоритетам. Но не срослось. У Рубанова рассказчик повествовал о зарождении отношений между девушкой и крылатым созданием.

Вторая история от мастера по изготовлению доспехов. Андрей со смаком сообщил подробности профессии. Дал и такое представление, будто этот мастер может иметь отношение к рассказчику первой истории, поскольку его прадед умер в возрасти ста двадцати лет и имел большое потомство. История сего мастера покажет дальнейшее развитие отношений влюблённых, успевших пожить вместе и породить взаимное отвращение, как обычно и бывает у семейных пар с возрастом. Помимо этого, читатель знакомится с борьбою против нежити. Тогда же читатель крепко задумается, ведь ежели мертвецы действительно вставали из могил, кто бы их тогда брался хоронить?

К третьей истории Рубанов предпочёл уйти в совсем уж вольную фантазию, сообщив повествование от лица человека-птицы. Более того, выдаваемое читателю за истину, на деле представлялось мудростью, направленной на нравственное воспитание ребёнка, мало знающего о прописных истинах. Ведь зачем Финисту земная девушка? Даётся простое объяснение — если не обновлять кровь, тогда любому племени грозит вымирание. Сообщается и информация, вроде такой — чем отличается мировоззрение представителей больших и малых народов? Дополнительно предстоит узнать о людях-птицах, практически богах, способных долго жить, обладающих моментальной регенерацией и множеством иных приятных бонусов, отчего выглядят они плохо сбалансированными и совсем уж сказочными.

На выходе — пустота. «Финист» — не Феникс: раз прочитанный, более открытым ему не бывать.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Виктория Миленко «Куприн. Возмутитель спокойствия» (2016)

Миленко Куприн Возмутитель спокойствия

Таким Куприна прежде никто не представлял. Его жизнь оказалась переосмыслена Викторией Миленко в полном объёме, оставив от ранее написанных биографических трудов сомнение, будто современники Куприна писали не о нём самом. Кто же прав в данной ситуации? Нужно обязательно в этом разобраться. Слишком модно стало иначе видеть былое, подменяя действительность мнимой иллюзорностью мира. Куприн оказался подан на контрастах. Он был за всех одновременно. Вдруг оказалось, что он даже очень любил Совдепию, симпатизировал убеждениям Максима Горького, считал Ивана Бунина дураком, был представлен верным борцом за право рабочих и крестьян на достойную их существования жизнь. Либо как-то иначе, о чём Миленко не раз скажет, постоянно переворачивая всё с ног на голову. Так и останется непонятным, каким образом создавался именно такой портрет Куприна.

Традиционно считается, успех Александр обрёл после публикации «Поединка». К тому склоняется и Виктория. Она безапелляционно заявила — до того к писательству Куприн вовсе не склонялся. Так было выкинуто более десяти лет плодотворной работы в различных периодических изданиях. Стало неважным жизненное обстоятельство, после которого Куприн иным трудом профессионально не занимался, стоило ему оставить военную службу. Что же, его становление — столь же неоднозначно Викторией рассмотрено. Сын оскандалившегося отца, умершего в относительно раннем возрасте, Александр был кидаем по воле матери от одного учреждения к другому, словно некий брошенный сирота. Он и военным потому стал, ибо иного быть не могло.

Ладно, пусть Куприн будет таким, каким его показала Виктория. Он стремился критиковать власть, чему в доказательство статья о севастопольском восстании под руководством Шмидта. А коли так — значит тяготел к социалистам. И коли так — значит дружил с Горьким. И более того — непосредственно Горький написал «Поединок», потому как почерк рукописи сего произведения не принадлежит Куприну. Читатель опять задаётся вопросом: откуда Миленко черпала информацию? Отчего Куприн какой-то иной? Да и знает ли читатель, почему Александра быстро отпустили с полей Первой Мировой войны? Власть опасалась впоследствии создания ещё одного «Поединка» — таково предположение Виктории.

Получается, Куприна постоянно травили. Говоря так, Виктория подводила читателя к непониманию случившейся эмиграции Александра. Ежели он так ратовал за Совдепию, почему ушёл с белыми через Эстонию? Разве ответ не очевиден? Где-то нашлись очевидцы, как Куприна едва ли не оглушили, связали и без согласия перевезли через границу. Остаётся непонятным, почему сам Куприн никогда о подобном не писал? Наоборот, сокрушаться он мог происходящему в государстве советов, никаких восторгов не выражая. Как же Миленко описала пребывание в эмиграции? Никак! Продолжительное белое пятно, наполненное различными обстоятельствами, никак не объясняющими, чем занимался Куприн вне пределов России и какую литературную деятельность он вёл.

Под конец жизни Куприн оказался в Советском Союзе. Виктория утверждает — он хотел умереть на родной ему земле. И он умрёт, якобы радостный за так долго ожидаемое возвращение домой. И напишет пару очерков, пропитанных соцреализмом. Иным стал Куприн. Далеко не тем, каким он представал в сказке о стране красивых людей, царить над которыми должна была некрасивая девушка. И не в описаниях французской и испанской корриды. Нет, пламенное сердце его тлело, наполняя душу смрадом: судя по версии Виктории Миленко. Совершенно не такого Куприна ожидал увидеть читатель. Это не тот человек, который представлялся. На деле Куприн вышел советским гражданином с азиатской внешностью, склонный придерживаться разных убеждений, ни с чем не соглашающийся до конца.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Людмила Петрушевская «Нас украли. История преступлений» (2017)

Петрушевская Нас украли

Почему Шалтай-Болтай сидел на стене? Почему он свалился во сне? Будь на месте сочинителя Людмила Петрушевская, она бы вмиг определила, что Шалтай и Болтай — это сросшиеся в роддоме дети, положенные в одну кроватку. Потому им и не сиделось на стене, ведь мать одного — жена заграничного богатея, а мать второго — обыкновенная женщина. И неясно, кто кому родственник. Примерно в схожем духе она и создавала историю преступлений, задавшись загадкой, которую требовалось раскрыть. И как же ей то удалось? Читателю предстоит пройти долгий путь, причём плутать ему придётся в дебрях фантазии, для богатства содержания раскрывающей жизненные обстоятельства каждого встречаемого персонажа.

Есть два человека со схожими паспортными данными, они летят будто бы к своему отцу (тут рассказ про то, как он сколотил состояние в девяностых), пригласившему к себе на работу водителя (тут сообщается в деталях об обстоятельствах уже его становления), чья жена (теперь Петрушевская переключилась на неё) пошла в магазин и увидела соотечественницу (теперь читатель узнает всё и про эту женщину), а та в своём прошлом… И так будет рассказываться, пока цепочка действующих лиц не дойдёт до тех, кому положено оказаться матерями парней, представленных читателю изначально. Сложно? Отнюдь, затем начнётся типичное для Второго канала действие, где глупостью порождаются события, обязанные за счёт последующей глупости стремиться к бесконечности. Правда и у Людмилы терпение способно закончиться, поэтому (допустив действие до истерического помешательства жены водителя, надумавшей себе существование несусветного) повествование будет закончено на не совсем счастливой ноте.

Не стоит от читателя скрывать. Вся интрига произведения в ставшем обыденным сюжете подмены младенцев в роддоме, либо в чём-то другом, о чём читатель уже пусть догадывается самостоятельно. Попутно появляется ещё ряд действующих лиц, о чьей судьбе Людмила не забывает упомянуть отдельно. В итоге всё превращается в кашу, разбираться с которой нет никакого желания. Разве нужно разбираться с порождением чужой фантазии, расплетавшей ею же запутанный клубок? Можно было сразу начать с конца, дабы получить выверенный и интересный сюжет. Однако, Петрушевская, остаётся думать только так, созидала повествование по мере написания, не совсем сообразуясь, куда её выведет кривизна канвы.

Обязательно упомянем скабрёзности в тексте и обсценную лексику. Произведение от этого вышло довольно вульгарным. Отчего совершенно непонятно, кому Людмила желала адресовать книгу. Девушки и юноши такого не станут читать, даже понимая присущую тексту подростковость. Ценители женских романов и подавно — столь низкого пошиба откровенность им не нужна. Мужчинам и вовсе сия история преступлений противопоказана, дабы они несправедливо не кляли женские романы. Остаётся возраст возраста самой писательницы. Но и тут недоразумение. Не складывается впечатление, будто бабушки и девушки начнут читать такое. Они лучше включат Второй канал, там всё тоже самое, зато нет бессмысленного стремления делать мужских персонажей непотопляемо брутальными, а женских обовечивать.

Осталось определиться с признанием общественности. Кто не интересуется творчеством Людмилы, тот, опять же необязательно, следит за литературной премией «Новая словесность». Что же, произведение Петрушевской полностью укладывается в заданные рамки. Причём выделили её не жюри и читатели, а некое критическое сообщество, видимо основательно пропитанное как раз рамками премии, ибо не следовало оставлять «Новую словесность» без современного абсурда. Лишь кажется, якобы содержание отдаёт новаторством. Придётся разочаровать премиальный комитет. В подобном духе писали и пишут, может быть не в России, но делают то осознанно, не прыгая с одного персонажа на другого, боясь упустить момент, после чего не получится вернуться назад.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Виктор Пелевин «iPhuck 10″ (2017)

Пелевин iPhuck 10

Зачем описывать то будущее, которое итак очевидно? И зачем подменять действительность иллюзорностью, тогда как всё ясно и без надумывания? Надо ли говорить, что Пелевин пошёл не по своему пути? Он взялся отразить такое, чему давно дал оценку Джон Голсуорси в «Саге о Форсайтах». Не некий гипс из вчера, будто неожиданно ставший завтра стоить баснословные деньги, а всякий предмет, какого не будь он назначения, получает завышенную оценку, тем позволяя в обществе формироваться тяге к определённым вещам. Ежели к тому же гипсу приклеить ярлык с суммой во много нулей, а затем его купить, солидно переплатив, причём так поступить не один раз, а раз десять, тем приковав интерес прочих лиц, тогда породишь гидру, способную продолжать существовать самостоятельно. Но таков зачин о содержании очередного ежегодного романа Пелевина, прочее же — вольная фантазия раскрепостившегося человека, явно вдохновлённого фильмами, наподобие «Разрушителя» со Сталлоне, Снайпсом и Буллок, причём снятого за двадцать четыре года до написания «iPhuck 10″. Получается, человек четверть века имеет однотипные мечты, о чём Пелевин и стремился напомнить.

Есть ещё один слой в повествовании, преследующий человека ещё больше лет. Речь о создании искусственного интеллекта, способного быть автономным, самостоятельно мыслить и к чему-то стремиться. Собственно, о подобном думали ещё в шестидесятых, стоило компьютерам стать предметом достояния в меру широкой массы людей. Пусть уже с полвека назад человек предполагал не совсем привычное. Пелевину того не требовалось. Он дополнил будущее виртуальной реальностью, где всему даётся возможность существовать вне привязки к настоящему. Там интеллект людей способен на равных общаться с искусственным, притом за каждым тянется собственный след, позволяющий отследить перемещения.

Иное дело, сделать главным героем повествования программу, наделённую умением писать псевдохудожественные произведения, основанные на фиксировании всего с ней случающегося. Ведь программа не станет лгать, отразив истину без украшательства. Впрочем, работая над романом, Пелевин потерял сюжетную линию, переключившись с набивших оскомину мечтаний о будущем к средней испорченности детективу, объясняя исходную ситуацию канвы по ходу им придуманными деталями. Не создавая нового, шокируя эротическими сценами, Пелевин выходил к финалу, уподобив рассказанное прежде макулатуре. Насколько нужно было внимать тому, что обратилось в пепел? Тут скорее риторический вопрос, поскольку смысловое наполнение основной части произведений Пелевина неизменно стремится выйти за пределы нуля на протяжении некоторого количества первых страниц, неизменно возвращаясь в исходное состояние в последующем, ибо опять задумка заглохла.

Раскрыть проблематику наполнения романа просто. Будучи должным остаться в форме рассказа, либо повести, сюжет дополнился размышлениями и посторонними сценами, оказавшись в итоге претендующим на отнесение к крупной литературной форме. Приходится вновь об этом напоминать, иначе не получится. И если кому-то думается иначе, всё у него ещё впереди. Богатство культурного достояния неизмеримо велико, чтобы одному произведению придавать значение. Не зная больше нужного, читатель останется удовлетворён. Но нужно смотреть шире, не зацикливаясь. Как было прежде сказано, Пелевин повторил и без него бывшее известным, так отчего радоваться фантазиям о виртуальном интиме? Таковым не меньше лет, чем творческой деятельности Пелевина, а то и более.

О прочих сюжетных слоях можно умолчать. Зачем излишне омрачаться, находя моменты, известные по произведениям других писателей. Будь Пелевин честен до конца, он бы указал список вдохновителей, как склонны делать некоторые авторы, хотя бы высказывая благодарность тем, на кого они опирались, создавая собственный литературный труд.

» Read more

Фредрик Бакман «Вторая жизнь Уве» (2012)

Бакман Вторая жизнь Уве

«Вторая жизнь Уве» — это «Отцы и дети» на шведский лад. Перед читателем старик, не желающий принимать технические новшества. Такой старик для Европы кажется редкостью. Это в той самой Европе, где следом за техническими новшествами идёт слом социальных представлений о действительности. В той самой Европе, ратующей за всеобщую либерализацию взглядов. И вот в Швеции появляется автор — Фредрик Бакман — взявшийся напомнить о старых ценностях. Оказывается, не дело залипать в телефоне, пользоваться автоматическими трансмиссиями и все прочим, призванным облегчать жизнь. Гораздо проще взять в руки верёвку, намылить и сделать шаг, после чего будет уже не важно, каким образом Европа продолжит целенаправленное движение к клоаке. Во все времена старшее поколение высказывало недовольство пришедшей им на смену современности. И Уве как раз из таких. Просто он дожил до седин, а вокруг него возросло поколение европейских нигилистов, чьё отличие от российской молодёжи конца пятидесятых и начала шестидесятых годов XIX века заключается в превалировании собственной личности, при полном безразличии к прочему. Правда и тут Уве повезло — он найдёт отзывчивых людей, способных оказать ему поддержку.

Уве не дружит с современной техникой. Он не видит различия между смартфоном и планшетом. Но он всё-таки прожил зрелые годы в эру компьютеризации. Поэтому понимает, чем мышь отличается от клавиатуры, а разъём PS/2 — от USB. Таким Бакман показывает главного героя произведения с первых страниц. Вроде бы то говорится в насмешку, только такова первая попытка понимания старшего поколения. Безусловно, Фредрик утрирует. Уве всё прекрасно понимает, просто находит очередную возможность поворчать. Он будет ворчать при каждом удобном случае, ведь именно об этом Бакман преимущественно и рассказывает. Недовольство продолжится от лицезрения беззаботности соседей, плюющих на установленные для всех правила поведения. Будет недоволен Уве и от автоматической трансмиссии — устройства, поощряющего неумелость водителя. Может даже показаться, что ежели кто-то не способен владеть механической коробкой передач, уметь парковаться с прицепом, то никогда не заслужит к себе уважения.

Следуя от случая к случаю, Фредрик создаёт для читателя портрет главного героя. Хотя читатель с первых глав прекрасно понял, какой тип человека ему представлен. Бакману не требовалось продолжать, поскольку смысл дальнейшего содержания итак ясен. Однако, книгу следует заполнять словами, поэтому не получится обойтись без наблюдения за новым вспышками недовольства Уве.

Фредрик должен был понимать — нужно разбавить повествование чем-то ещё. Так на страницах оказались эпизоды юности Уве. Читатель узнал о ранней смерти его матери от воздействия вредных веществ на производстве. А вот для отца отведена особая роль — он показан с не совсем характерной для него стороны. Если смотреть на Уве и видеть его недовольство современностью, то подобного с его отцом не происходило. Наоборот, отец с энтузиазмом принимал технические новшества. Будучи гениальным механиком, он славился на округу умением починить любую автомобильную поломку. Оттого и кажется странным, отчего Уве не мастер по ремонту смартфонов, или, на худой случай, системных блоков, мониторов и прочей оргтехники.

Бакман следовал одной идее — показать сложность адаптации старика к реалиям нынешнего дня. Более ничего Фредрика не интересовало. За счёт этого Уве вышел излишне картонным — предсказуемым во всякой случавшейся с ним ситуации. Бакману оставалось взывать к терпению читателя, требуя понять неуживчивость старика. Но Фредрик забыл напомнить о том, что каждому человеку свойственно определённое поведение. А значит и в том, что Уве именно такой — виноват он сам.

» Read more

Александр Архангельский «Бюро проверки» (2018)

Архангельский Бюро проверки

Советский Союз накануне смерти Высоцкого. Остались считанные дни. А Союзу стоять ещё порядка десяти лет. У людей уже имелась твёрдая уверенность — крах социалистической системы неизбежен. Значит, пора позволять вести вольную жизнь, имеющую отличия от курса партии. Почему бы не вспомнить о самой большой утрате, случившейся одной из первых, изгнанной более из-за причастности к царизму, являясь частью с ним неразрывной структуры? Итак, Архангельский погружает читателя в восьмидесятый год, главный герой — глубоко верующий человек, прочее — детали.

Большинство становится писателями в зрелом возрасте, когда появляется возможность сравнить разницу между прожитым и нажитым. И сейчас такой период, когда начинают творить люди, для которых Советский Союз неразрывно связан с их молодостью. Это подразумевает творчество в определённом направлении, обязательно отражающим должный последовать вскоре упадок, вместе с болью от происходившего в девяностых. Всё это впереди, Архангельский не уйдёт далее восьмидесятого года, для повествования он отводит незначительное количество дней, которых вполне достаточно, чтобы читатель не начал уставать. И пусть писательский талант Александра не сейчас получил развитие — обозначившуюся тенденцию он поддержал.

Происходящее на страницах то и дело возвращается к религии. Главный герой считает обязательным молиться, может он даже соблюдает ежегодные посты, а то и проявляет почтение к строгости вкушения пищи по средам и пятницам. То не настолько важно, Архангельский акцентирует внимание на других протекавших в стране процессах. Он ставит перед главным героем необходимость суметь приспособиться к жизни в арелигиозном государстве, не изменяя имеющимся у него убеждениям.

Главный герой влюблён. Он пылает чувствами к девушке. Быть бы её отцу убеждённым партийцем, случиться на страницах катастрофе. Идти герою тогда через испытания, посылаемые ему Богом. И было бы хорошо, так как испытания на пути верующего — благословение от Всевышнего. Но нет, отец девушки из людей либеральных взглядов. Он допускает многое, не боясь открыто говорить о скорой смерти государственного образования. Сам он работает за границей, в меру способностей отстаивая торговые интересы Советского Союза. С таким всегда найдёшь общий язык, понимая, что человек привык находить точки соприкосновения, главное — суметь извлечь выгоду. Но какой толк для него от главного героя повествования?

Если парень не боится бросать вызов обществу, значит — от него можно ждать достижения результатов. Такого отправишь выполнять поручение — вернётся с дивидендами. Если решишь похоронить — он благополучно даст всходы, перекрыв тебе же кислород. Но какой с верующего опасный в социальном плане элемент? Это скорее тихий подвижник, в крайнем случае способный замкнуться на проблемах, вследствие чего разменяет мирскую суету на монашескую келью. Он не является диссидентом , всего лишь сторонник определённых убеждений, не способный управлять судьбами других. Таким самое место в противящихся их существованию государстве — при жизни христианам полагается страдать до отпущенного им для того срока.

И причём тут произведение Архангельского? Оно рассказывает о проблемах советских граждан, ещё не понимающих, как скоро их существование превратится в подобие ада. Религиозные люди к тому окажутся подготовленными, прочие — пройдут через не должные с ними случиться испытания. Пока лишь восьмидесятый год, траур сугубо по смерти Высоцкого, умершего слишком рано, потому как ему полагалось стать певцом иных реалий, дабы поддержать уже не советский народ в наступившее десятилетие непроглядного мрака.

Читатель задумается о предстоящем. О чём же возьмутся рассказывать писатели, чья молодость пришлась как раз на девяностые? Неужели на книжные полки вернётся тот кошмар, пропитанный романтикой бандитизма? Или, подобно Архангельскому, новое поколение постарается дать иное толкование, увидев не крах впереди, а стремление к преображению? Всё-таки нулевые несли надежду, а первое десятилетие третьего тысячелетия и вовсе приблизило к радужным мыслям. Да только знать бы, чего ожидать от грядущих двадцатых годов…

» Read more

Олег Ермаков «Радуга и Вереск» (2018)

Ермаков Радуга и Вереск

Олега Ермакова честно пытаются раскачать. Происходит это второй год подряд, причём за счёт будто бы читательского на то желания. Остаётся недоумевать, как читатель соглашается принимать точку зрения писателя, продолжающего оставаться на позициях нежелания дружить с хронологией внутри собственных произведений. Обласканная Ясной поляной, «Песнь тунгуса» нашла продолжение в ещё более сумбурно написанном произведении с настолько же лишённым смысла названием — «Радуга и Вереск». Опять Олег запутался, о чём именно он взялся рассказывать. Им смешано личное настоящее и глубокое прошлое. Искать в этом увязки полагается лишь ему. Не было нужды заставлять других стараться разбираться с пространственно-временными коллизиями. Ермаков не Кортасар , а «Радуга и Вереск» — не «Игра в классики».

Но выбор читателем сделан. Ему предоставляется право узнать мысли человека, выросшего в Советском Союзе, глубоко прочувствовавшем прелесть тех дней. Вот западная рок-группа, чьё имя у всех на слуху. Песни такового исполнителя прослушать — за великое счастье. Не говоря уже о походе на концерт. Вот фотоаппарат, прекрасный своим наличием, невзирая на механические несовершенства. Вот ещё что-то, а вот ещё о чём-то, и вот уже Олегу надоело: он пожелал переключиться, допустим на историческую беллетристику, например о Речи Посполитой. Но почему сделан столь сложный для русского писателя выбор? Ермаков — не является Юзефом Крашевским, дабы с удовольствием писать романы про польских королей. И всё-таки причина определяется ясно.

В ходе рассуждений с самим собой, взирая на новостные ленты, материал для книги рождается спонтанно. Собственно, под Смоленском потерпел крушение самолёт Леха Качиньского — президента Польши — направлявшегося почтить память павших при Катыни. А ежели речь пошла о восточных славянах, отчего не пофантазировать об их былом? Может получиться в духе Генрика Сенкевича, лауреата Нобелевской премии по литературе, к тому же подданного Российской Империи. Если мог он — получится и у Ермакова. За одним исключением!

Требовалось писать об определённом, не расползаясь мыслью по древу. Как поступил Ермаков? Он, скорее всего, вдохновился «Крепостью» Петра Алешковского. Читатель помнит, как Алешковский отметился с данным романом на Русском Букере за 2016 год. Он в схожей манере писал о буднях ему близких, то есть представил вниманию жизнеописание археолога, настолько увлечённого работой, что порою позволял себе, а заодно и главному герою, погружаться в далёкое прошлое, будто лично принимая участие в качестве свидетеля походов кочевников. Примерно так же повествует и Ермаков. Только без стремления сообщить читателю некое суждение, отчего «Радуга и Вереск» проходит перед глазами, не вызывая ответного отклика.

И тут встаёт вопрос внутренней хронологии. Почему Олег с неугасаемым упорством продолжает забывать приводить произведения в удобоваримый вид? Зачем требуется показывать сюжет, не проработав логику подачи текста читателю? Или тут кроется авторская задумка? Не проще написать два разных произведения? Для чего в первой части показывать настоящее, после прошлое, затем это чередование продолжать? Или воздействие оказала Ясная поляна, приметившая и давшая добро на подобного рода самовыражение? Теперь одобрила и Большая книга. Впрочем, говорить надо по существу, из чего всегда исходил Бальзак.

Оноре не писал произведения разом, он создавал их частями, после, в требуемый для того момент, объединяя. Потому и Ермаков, вполне-вполне, исписавшись к старости, возьмётся за им опубликованное, дабы создать особый цикл, схожий с «Человеческой комедией». Будет там место Речи Посполитой, экспедиции Даррелла на Таймыр и вплоть до современного для тогдашнего Олега дня. Тогда-то и будет оценен его талант в полной мере. Бальзака ведь современники не ценили — как раз за такой подход к творчеству.

» Read more

Андрей Филимонов «Рецепты сотворения мира» (2017)

Филимонов Рецепты сотворения мира

Литературная диспепсия — нарушение пищеварения, вследствие чтения портящей аппетит беллетристики. Для лечения используется отказ от непроверенных ранее писателей, либо полное воздержание от чтения на период до пробуждения прежнего интереса. При повторном проявлении литературной диспепсии рекомендуется набраться сил и более не отказываться от знакомства с вызвавшую оную трудами, вырабатывая умение быстро усваивать и выводить из организма переработанный материал. Тогда литературная диспепсия перестанет беспокоить, позволив наслаждаться любой беллетристикой, какого бы качества она не была. Вы заслушали рецепт сотворения собственного счастья, неподвластного разрушению, как бы кто это не пытался сделать, пусть и используя для того громкость собственного имени.

А теперь о произведении Андрея Филимонова.

Всего Андрей выделяет четыре рецепта сотворения мира, посвящая каждому отдельную главу. Читателя ждёт мужское, женское, советское и магическое преображение действительности. Вернее, изменяться будет прошлое, и только по желанию непосредственно Филимонова. Каждый рецепт связан с предками, начиная от бабушки с дедушкой и завершаясь, по логике, матерью с отцом. Получилось своеобразное толкование действительности, о котором, скорее всего, никто Андрея не просил. По крайней мере, никто точно не просил говорить тем языком, каким он себе позволил. Обсценная лексика, конечно, помогает в жизни и в современной началу XXI века литературе, но таковое не должно допускаться по отношению к ушедшему. Но из написанного слов без редактуры не выкинешь, поэтому придётся принимать, как то пропустила внутренняя цензура писателя и опубликовавшего книгу издательства.

Сюжетная канва растянулась на долгом протяжении: от расцвета сталинского режима до заката эксперимента большевиков с социализмом. Всякий раз предки Андрея оказывались вынуждены справляться с поставленными перед ними проблемами. Основное затруднение постоянно исходило от государства, не испытывавшего нужду в людском ресурсе. Гражданин мог заниматься чем ему угодно, при условии, что он будет трудиться на благо дающей ему право существовать страны. И это при абсолютном отторжении стремления заботиться о благе населения. Ежели выжил в трудное время — воздай государству положенное. Подобное кажется неправильным, однако Россия всегда стояла и будет стоять на данном постулате. Филимонов о том пытается громко заявить, причём если и прикрываясь, то всё той же обсценной лексикой.

Как быть? Требуется создавать собственный рецепт сотворения мира, чем и озадачивались предки Андрея, выживая в непригодных для них условиях. Стоило им опустить руки, не смогли бы встать на ноги. Иногда дело касается спорадических случаев, то есть случайных. При не должных возникнуть затруднениях, они приходят с неожиданной стороны, например — подводит здоровье. Собственно, отец Филимонова не должен был жить: у него не вырабатывался желудочный сок, что грозило ему смертью ещё во младенчестве. Не государство проявило заботу о больном ребёнке, то сделала мать, понадеявшись на удачу, применив народное средство. Хотя, с каких времён введение некоей субстанции растительного происхождения в вену стало народным?

Не стремись предки Андрея выживать — не родился бы и он, не написал бы «Рецепты сотворения мира», не получил бы приз читательских симпатий, заслуженный вместе с признанием в рамках национальной литературной премии «Большая книга». Теперь осталось проследить, насколько его слава продержится, не растаяв, подобно ряду прочих писателей, прежде добивавшихся столь же громкого успеха, к нынешнему моменту совершенно забытые.

Надо признать, «Рецепты сотворения мира» следует читать с открытым сердцем, поскольку душа не желает принимать написанного, и тому причина уже была озвучена. Думается, Андрей Филимонов найдёт способ спастись, вступив в согласие с собой и перестав воспринимать окружающее через творимое другими саморазрушение.

» Read more

Дмитрий Быков «Июнь» (2017)

Быков Июнь

Война нависла над Советским Союзом. И всё бы ничего, но у одного из главных героев повествования вылез сифилис. Теперь и война может отойти на задний план, покуда переживания касаются проблемы предстать перед родителями, которые по наличию сыпи сразу определят, чем их сын в столь сложное для страны время занимается. Уж если не смог уберечься от сей противной хвори, каким образом он окопы рыть собирается, дабы уберечь государство от немецкого захватчика? Однако! Впрочем, особого значения всему тут сказанному придавать на стоит. В нём столько же смысла, сколько в очередном произведении Дмитрия Быкова, в прежней мере написанного в духе фэнтезийных представлений о литературе. Как именно? Представьте, описываемое происходило давным-давно, а на самом деле привязано к прошлому сугубо по желанию автора, так как аналогичное действие могло развиваться при любом антураже.

О взаимоотношениях студентов допустимо писать разным образом. У Быкова всё в тех же красках, знакомых его современникам. Не Советский Союз конца тридцатых годов перед читателем. Скорее Россия десятых годов, только уже XXI века. Тот же обоюдоострый пафос, отдающий невзрачностью посеревших от долгой мирной жизни душ. Заметьте, не классический советский подъём, знакомый по произведениям советских же классиков. У Быкова нет у студентов желания совершать подвиги во имя достижения коммунизма, скорее читатель видит пижонов, упивающихся друг перед другом никчёмностью доступных им знаний. Подумаешь, кто-то ведает, кто именно издал «Дубровского» после смерти Пушкина… Надо же, действующему лицу известны обстоятельства жизни Мопассана… И это при полном безразличии к геополитике… И это при полном знании исходных данных и должных последовать вскоре событий.

Быков просто пишет, может согласно заветов Бальзака, Дюма, Джека Лондона и Стивена Кинга. Он отдаёт дань литературе ежедневным трудом, изливая на страницы определённый процент мыслей, выраженных в некоем числовом значении символов, строк, абзацев, страниц или глав. О чём подскажет муза сегодня? Дмитрий может и не знать. Вдруг музе захочется вписать историю о загадочном убийстве семьи во французском Аррасе, случившемся ещё в Первую Мировую войну. Или подумается о необходимости построить диалог вокруг судьбы маршала Тухачевского, неожиданно оказавшегося для советского государства шпионом. И тут к читателю вновь должно вернуться понимание, о каком времени взялся писать Быков.

Советской действительности в «Июне» почти нет. Над государством властвует неведомый правитель, вокруг людей кружат вороны, и где-то там вдали за горизонтом слышен рокот разрывающихся снарядов. Ежели о чём-то всё это напоминает, то о древнегреческих трагедиях. Убийства не должно происходить на сцене, а вот умирать персонаж выйдет специально для зрителя. После произнесённых речей автором обозначается пришествие гонца, сообщающего важную новость. Она, снова, гласит о важном, оставшегося там же за сценой. Получается, запри Быков действующих лиц внутри ограниченной локации, допускай туда вестников, как действие будто бы сообщит читателю о происходившем при советской действительности накануне рокового сорок первого года.

Остаётся главное — необходимость понять: о чём хотел сказать автор? Ведь Быков должен думать, какие вопросы будут задаваться ученикам, обязанных понять нечто, якобы задуманное писателем. И они обязательно придумают, поскольку дети должны отличаться сообразительностью. Пусть и неважными окажутся их ответы. От ученика ожидают определённых мыслей, коими он и поделится с учителем. Но хотелось бы, чтобы мысли пробуждал в ученике непосредственно писатель, а не толкующий его неведомым образом учитель. Поэтому нужно наконец-то задуматься о будущем месте в литературе уже сейчас, особенно оборачиваясь на прежде пройденный путь.

» Read more

Мария Степанова «Памяти памяти» (2017)

Степанова Памяти памяти

Написать книгу памяти — важно! Но для кого её писать? Для узкого круга родственников или для сведения большинства? Так ли важно, какой размер таза был у предка? Или какого рода смысл в оглашении срока наступления первых месячных? О чём-то всё-таки следовало умолчать. Но раз решено сделать историю семьи достоянием общественности, то насколько оправдано показывать другим письма, не предназначавшиеся для оглашения? И насколько важно говорить о нежелании узнавать о судьбе связанных с тобой людей? Пусть подобных тебе много, но ты не желаешь с ними знакомиться. Пусть для тех, кого Мария Степанова не знала, станет откровением информация, ею сообщённая на страницах «Памяти памяти».

Начинает Мария с обыденности. Даётся представление о недалёких временах — начале XXI века. Надо постирать бельё, потом куда-то пойти, ждать автобус, после размышлять об исторической родине где-то в районе литературно знаменитого Арзамаса. Как раз туда предстоит отправиться, как бы того не хотелось. А попав в те края, решить, как важно написать книгу воспоминаний, сопроводив собственный поток сознания фрагментами жизни прежде живших людей. Тогда и начинается открываться для читателя книга памяти, бросающая его от даты к дате, от человека к человеку, не давая общего представления и не подразумевая ничего, кроме осознания факта прикосновения к не должному быть потревоженным его взглядом.

Оживает на страницах мнение о прошлом. Показываются мыслители былых дней, жившие собственными печальными судьбами, горевшие присущими им страстями и сгоравшие от переизбытка чувств. Плавится на страницах мысль Цветаевой, пышет жаром Мандельштам, готовится стрелять по своим из пулемёта Хармс. Возникают образы Одессы — города колоритных контрастов. И всюду разбросаны немецкие куклы, имевшие особого рода значение, связанное с доступностью их приобретения.

В стороне ото всего этого продолжает находиться читатель. Он не должен понять, почему именно ему полагается знакомиться с чужими жизнями, до которых он никогда бы не прикоснулся. Может быть, стань Мария Степанова именитым человеком, достойным громкой памяти о ней, тогда как раз её «Памяти памяти» станет кладезем сведений для биографов. Пока такого не наблюдается. Знакомиться с её произведением — нечто вроде проявления симпатии к соседу, а то и просто к случайному человеку с улицы, о котором тебе вовсе не важно знать подробностей, но он тебе настойчиво советует познакомиться с историей его рода, для чего вручает альбом из портретов, принуждая присесть и просмотреть всё его содержание, пока он будет в качестве нарратора повествовать обо всём, сокрытом внутри.

Читателю не станут близки действующие лица воспоминаний Марии: ни Гинзбурги, ни Степановы, ни Гуревичи. Ежели кто из них уже известен, то о тех Мария не скажет ничего доброго, предпочтя упомянуть лишь факт присутствия связи, толком не имеющей к её предкам отношения. Вообще не важно, что происходит сейчас, как это соотносится с прошлым. Мария готова обращаться к былым дням, не позволяя прикасаться к своему настоящему. Читатель это должен обязательно усвоить. Видеть жизнь прежде живших ему дозволяется, тогда как до прочего ему дела быть не должно.

Хорошо иметь деятельных предков, оставивших по себе воспоминания. Можно взять их письма, прочитать и составить собственное представление о них. К сожалению, такое доступно не всем. Более того, это практически удел многих семей, живущих без прошлого. Может потому и возникает обида, когда кто-то, вроде Марии Степановой, может хранить память, а кому-то такого наследия не досталось.

» Read more

1 2 3 27