Садриддин Айни «Воспоминания. Часть 2. В городе» (1949)

Садриддин Айни Воспоминания

Обучаясь в медресе, Айни сразу дал читателю историческую справку. Следовало понять, что медресе в Бухаре — не совсем учебное учреждение. На некоторой его части ведутся занятия, тогда как в остальной — может проживать кто угодно, купивший определённую часть, чем доказывалось право на жильё. Кельи в медресе стали предметом купли-продажи с восемнадцатого века. Читатель узнавал, как в царствование Абулфайз-хана все бухарские медресе оказались практически разрушенными, а при Шах-Мураде наметилось возвращение прежних порядков. Отныне каждый ученик, отстроивший келью, становился её владельцем, и мог ею распоряжаться на собственное усмотрение.

Что касается обучения. У Айни сохранились не самые добрые о том воспоминания. Он так и не смог понять, каким образом учились по книгам тех, кого мужи от религии всячески порицали, то есть по трудам учёных. Да и как учились, скорее спорили о каждом слове и порою о каждой букве. Тот оказывался прав, кто громче всех кричал. Могли спорить даже касательно комментариев на полях книг. Проучившись в зимний период, на летний разъезжались по домам, так как следовало найти средства для продолжения обучения, в том числе помочь семьям, занимаясь сельскохозяйственными и иными работами. После снова возвращались к обучению. Дни занятий отводились с воскресенья по среду. Годы учения доходили до девятнадцати лет. Восемь из них — изучение арабского языка. Но как и с прочими предметами, толком ничему не удавалось обучиться. Занимаясь логикой, спорили об уместности слов, повторённых дважды в одном предложении.

Айни в 1890 году приехал с братом в Бухару, поступил в медресе Мир-Араб. Нашёл себе место в одной из групп сотрапезников, для которых обязывался готовить плов, мыть посуду, колоть дрова и стирать бельё, заодно приобщаясь с ними к трапезе. Это облегчило годы обучение в медресе. Тогда как с одеждой приходилось терпеть нужду, отчего Айни особо мёрз в зимние месяцы.

Тяжело давалось Айни и отстранение учеников в медресе от увлечения литературой. Почитались только книги, связанные с богословием. Все прочие порицались. Ещё Айни имел увлечение к игре в бейты, когда требовалось на ходу сочинять двустишия, начинающиеся с последней буквы предыдущего. Довелось ему купить книгу индийских стихов от неизвестного автора, где красиво складывались газели из всех букв арабского алфавита. Продолжая, Айни всё чаще сводил воспоминания к знакомству с русским языком. В силу происходивших тогда процессов это им воспринималось за самое в то время нужное. Только в медресе презирали всякого, кто интересовался всем, в любой степени связанным с Россией, как по сути презирали связанное с казанскими татарами, которые, будто бы, подкладывали под подошву обуви свиной ус.

Жизнь для Айни складывалась тяжело. Требовалось находить деньги для обеспечения существования. Пришлось продавать оставшееся после родителей домашнее имущество. Что до родни, многие умерли. Продолжая, Айни рассказывал о присущей ему сообразительности. Как ему удавалось заниматься сельским хозяйством. Говорил и про умничанье, когда пояснял читающим чужие стихи, объясняя им за неправильное изложение, потому как они воспринимают за должное имеющие место быть ошибки переписчиков.

Традиционно Айни наполнял повествование сторонними историями. Хорошо, если часть из них всё-таки касалась непосредственно хотя бы медресе. Например, как в медресе убили ростовщика, а верховный судья вычитал из бумаг, каким постыдным делом в молодости занимался его собственный сын, именно из-за данного ростовщика. И как судья решил вычислить всех, про то знавших, чтобы каждого из них отправить в иной мир. У читателя только один вопрос: откуда история об этом могла стать достоянием общественности, если все про неё ведавшие были казнены?

На этом Айни не останавливался. Далее он собирался рассказать, как после второго года обучения в медресе отправился работать в дом Шариф-джон-махдума.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Садриддин Айни «Воспоминания. Часть 1. В деревне» (1949)

Садриддин Айни Воспоминания

Если читателю необходимо знать, каким образом жили люди в Средней Азии до перехода под контроль Российской Империи, им должно быть интересно обратиться к воспоминаниям Айни. Сами воспоминания писались в поздний срок — уже семидесятилетним автором. Поныне существуют различные варианты названия, вроде таких как «Бухара», «Деревня», «Школа», отражающие определённую часть описываемого на страницах жизненного периода. Примечательно и то, что рукопись произведения выполнена вязью. За первые две части «Воспоминаний» Айни был удостоен Сталинской премии.

Начиная излагать, читатель уведомлялся об условиях, в которых происходило взросление автора. Жить ему доводилось на две деревни. Основная — это деревня Соктари, имевшая пёстрый состав населения, хотя изначально там жили только таджики и соктарианские ходжи. К последним как раз и относил себя Айни. Если разбираться, что это за народность, то можно установить, что они ведут своё происхождение от арабских миссионеров ислама. Вторая деревня — Махаллаи-Боло, где имелась постоянная проблема с водой, отчего там получалось выращивать только виноград. Из этой деревни происходил род по матери. Отец Айни был из образованной семьи, но вынужденный заниматься тяжёлым трудом, чаще всего тесал мельничьи колёса и занимался ткачеством. Читатель должен обратить внимание, как описывая сложности жизни, Айни нигде не говорит о бедственном положении. Наоборот, это его детство, он был счастлив и доволен, носил красивую одежду и узорную тюбетейку.

Тяжело сказать, насколько изложение от Айни подлинно точное, без присутствия художественного вымысла. Иной о собственном детстве не сможет рассказать ничего, кроме особо примечательных моментов. Айни помнил многое в мельчайших деталях. Но это можно понять как вспомогательный инструмент для чтения прочих произведений автора, так как Айни постоянно говорит, как о таком человеке он подробнее написал в таком-то произведении, а такая-то ситуация послужила сюжетной основой для вот такого произведения.

Жила семья Айни честно. Родственники их поддерживали, как и они, помогая деньгами, не думая просить за это процент. Но мать считала иначе, всегда на праздник отсыпавшая себе рис, чтобы кормить им семью в голодные годы. Касательно еды, у читателя обязательно пробудится аппетит, так красиво Айни описывает в воспоминаниях скромные гастрономические запросы, вроде желания отведать халвы. Причём обычной — без использования масла. А уж если давали денег на покупку халвы на масле, то Айни её обязательно покупал и ел. И уж если Айни писал про чай… Правда, особо его никак не расписывал, вследствие чего читатель вынужден гадать, насколько он подлинно являлся чаем.

Рассказал Айни и об особенностях местного ландшафта, вроде передвигающихся песков. Из-за постоянного ветра пески были подлинным бедствием. Если не оберегать оросительные каналы, они в очень короткий срок окажутся покрытыми песком. Этот песок губил в том числе и посевы. Если не станешь с ним бороться, останешься без урожая.

Айни посчитал за нужное помещать в воспоминания кем-то рассказанное. Вот была у него в соседках старуха, любительница историй. Хочешь или не хочешь, Айни настаивает на необходимости ознакомления, пусть они к его собственной жизни отношения не имеют. Там есть про умного батрака и бая-обманщика, про дивов, джиннов и о драконах. Впечатлительность от рассказов старухи отец быстро выбил из Айни, сказав, что дивы не могут нанести вред, в отличие от людей.

Когда говорилось о счастливом восприятии детства, это не подразумевало благости жизни. Отнюдь, неурядицы имели широкое хождение. Чиновники наживались, пренебрегая обязанностями, только в определённый момент они подвергались опале, полностью теряя нечестно нажитое. Лишь после Октябрьской революции жизнь начнёт налаживаться.

С шести лет Айни пошёл в школу при мечети. Ничего там освоить не сумел. После отец отправил учиться к деревенскому имаму. Далее читатель знакомился, как Айни решил соблюдать пост, что у него не получалось. Требовалось проводить день во сне, потому как пищу полагалось принимать только ночью. Отец же отругал мать, сказав, что по шариату пост полагается блюсти с совершеннолетия. Так же, отец желал сделать сына учёным человеком, для чего собирался пристроить в Бухаре в любое из имевшихся там медресе. Даже однажды отвёз.

Детство для Айни закончилось в 1889 году, когда вспыхнула эпидемия. Оставшись без родителей, Айни сам сеял и собирал урожай. И если бы не имевшаяся к тому моменту начитанность, не попасться тогда нужному человеку на глаза, кто позаботился о его будущем, дав возможность получить образование.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Берды Кербабаев «Айсолтан из страны белого золота» (1949)

Кербабаев Айсолтан из страны белого золота

Как хорошо, когда мир вокруг соответствует ожиданиям от него благости. Неважно, каким образом люди жили на самом деле. Теперь, спустя годы, кому о том сметь рассуждать? Перед глазами исторический документ от очевидца, пусть и не совсем признаваемый самими туркменами за истинный. Но тут уже ничего не изменишь. Если и существует другая точка зрения, она будет выражена через порицание периода нахождения Сталина у власти. Однако, всё это читатель понимает, если ему довелось читать ранее написанный Кербабаевым роман «Решающий шаг». Там Берды негативно отзывался о царизме, при этом отмечая все положительные приобретения для Туркменистана. Теперь неважно, сколько было дано туркменам при советской власти, она неизменно окажется плохой. Что-то есть такое в людях, считающих обязательным видеть в прошлом плохое, превознося настоящее. Только они забывают — они столь же сойдут за плохих для своих собственных потомков. Пока же нужно отложить разговоры в сторону, посмотрев, каким всё замечательным было в 1949 году — во время написания повести «Айсолтан из страны белого золота».

Страна белого золота — это Туркменистан. Белое золото — хлопок. При этом Туркменистан был лишь на втором месте по его выращиванию. Но чем славились туркмены, так это подходом. Кербабаев считал, самый чистый хлопок получается именно в Туркменистане. И выращивается он с куда большей заботой. Например, один из главных героев повествования — парень Бегенч — берётся думать о способах добычи воды для полива, поскольку не каждый колхоз согласится поделиться, скорее уберегая для себя на случай недостатка влаги. Другая героиня повествования — непосредственно Айсолтан — герой социалистического труда по собиранию хлопка. Бегенч и Айсолтан делают основное, после передавая эстафету по работе далее. Прочее не столь уж важно для читателя. Но важен ли хлопок?

Что в советских произведениях такого плана обычно — думы действующих лиц о производственных процессах. В их головах нет ничего, кроме мыслей о работе. Всё их существование заточено под осуществление трудовой деятельности. Каждый человек — словно механизм, должный подчинить жизнь нуждам государства. Вернее сказать, нуждам определённого ремесла, которым они должны ответственно заниматься. О личной жизни им думать не приходится. Но художественное произведение требует присутствия хотя бы каких-то отношений, кроме складывающихся в условиях трудового коллектива. Потому Айсолтан и Бегенч с затруднением смогут найти дорогу к проявлению взаимных чувств. Им просто некогда думать о любви. А если любовь всё-таки случится, как они будут жить далее? Продолжи Кербабаев повествование, пришлось бы находить полагающиеся для того слова. Только вот всё должно быть прекрасным на страницах: и забота о хлопке, и взаимные отношения людей. А как же туркменские традиции? О них Берды словно забыл.

В качестве заключения Айсолтан будет отправлена в Москву на конференцию. Там везде и постоянно чествуют Сталина. После вернётся в Туркменистан — и снова везде и постоянно чествуют Сталина. Случится ли сойтись с Бегенчем? Должна быть свадьба. За кого будет первый тост? За товарища Сталина. Читателю остаётся думать — насколько хорошо в те времена жили, если народы скрепляла вера, помогающая существовать без ложных домыслов и предрассудков касательно национальной идентичности. Впрочем, если труды Кербабаева самими туркменами теперь подвергаются сомнению, нужно думать — в действительности было иначе. Но что именно отличалось от имевшего место быть? Может на момент повествования было именно так. Правда Берды уже показал прежде отношение к царизму, значит и последующие поколения найдут, чем низвести значение происходившего в прошлом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Мухтар Ауэзов «Путь Абая. Книга II» (1947)

Ауэзов Путь Абая

Хорошо романтизировать образ человека, не придавая значению тому, как он жил и о чём думал в действительности. К чему стремился Абай? Он только начинал вставать на ноги, совершил с отцом паломничество в Мекку, приступил к процессу чтения книг, особое значение отдавая трудам на русском языке. Абай постоянно стремился к идеалу, сочинял поэзию, распевал песни. Везде он видел образ той, к кому должен обязательно приблизиться. Правда, чего не скрывает сам Ауэзов, жена Абая обижалась, когда муж говорил о возвышенных чувствах, притом ни в одном слове её не подразумевая. Как же так получалось, что родная душа, если за таковую можно считать жену, сталась горше самой горькой редьки? Нет, конфликтов между женою и Абаем не было, но душа в душу они не жили. Скорее тут стоит говорить о другом. Да, у Абая была жена, родившая ему четырёх детей. Но почему пленительной пери для него должна быть она, а не некий образ, к постижению которого Абай и проявлял стремление? Потому и хорошо романтизировать самого человека, так как, попытайся разобраться в ходе его мыслей, окажешься камнем на пути потока горной реки.

Жизнь Абая — не повод для гордости, если стараться понимать его существование с человеческой точки зрения. Пусть он замечательно пел песни, видел мир с изъянами, проявлял стремление к странствиям, то в качестве человека для общества он выступал на позиции ратующего за свободу от обязательств, существуя желанием достичь далёкой цели, к которой всеми средствами стремится. Вот ездил Абай по городам и деревням, немалое количество дорог впитало отпечаток его следов, но совсем забывал Абай о для него важном — о родном доме. Куда он только не шёл, лишь бы подальше от края, где осталась семья. И тут уже следует говорить о совсем ином.

В чём-то Абай у Ауэзова прав. Не он выбирал себе жену, не ему было решать, каким образом он желает жить, поэтому теперь имеет обязательства, которые совсем не хочет выполнять. Оттого и не видит пери в жене, так как таковой не может быть человек доступный, уже не способный казаться пределом мечтаний. Где же искать создание из снов, ту самую пери, о которой поэтами сказано множество слов? Чьи взгляды для страждущего с неводом — лучший улов. Ради кого поэт на любые страданья готов? Такую пери попробуй отыскать, попробуй родным о такой деве сказать, сумей удар судьбы за такое принять. Смирись, пожелают тебя из родного дома изгнать. Но зачем продолжать романтизировать и оправдывать? Аэузов показывал Абая таким, каким он ему казался наиболее правдивым. Может и прав был Абай, гнавшийся за придуманной им мечтой, поскольку только так он мог творить, забывая про день насущный.

Если в рассуждениях касаться непосредственно второй книги, её содержание растянуто. Путь Абая, в оной описанный, теряется за желанием показать продолжение становления поэта. С авторской точки зрения — это оправданно. Особенно понимая, каких размеров Ауэзов задумал произведение. Две книги — ровно половина. И за эту половину Ауэзов удостоился Сталинской премии. За следующие труды Мухтар получит не менее значимую премию — Ленинскую, где будет воздано за заслуги перед социалистическим реализмом. Пока же, останавливаясь на двух первых книгах, не видишь предпосылок к осмыслению советской действительности, Абай продолжал жить в окружении традиций, основанных на мусульманской вере и казахском мировосприятии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Мухтар Ауэзов «Путь Абая. Книга I» (1942)

Ауэзов Путь Абая

Можно ли привести пример писателя, писавшего в Советском Союзе произведения на историческую тематику, не используя слов для очернения прошлого? Если брать для рассмотрения эпопею от Мухтара Ауэзова о жизненном пути Абая Кунанбаева, то как раз подобное и видишь. Мухтар явно не говорил с осуждением о бытовавших у предков традициях, но он выступал категорически против. Читатель то довольно быстро поймёт, особенно ознакомившись с внутренним повествованием про горькую судьбу старика, потерявшего сына, для которого осталась единственная отрада в мире — сноха. Не понимая его устремлений, люди станут осуждать старика, обвиняя в сожительстве с женщиной, которую ему следовало не держать при себе, а отдать замуж. На общем собрании решат повесить как старика, так и сноху. А когда шея старика не поддастся, то его сбросят со скалы и закидают камнями. Зверство традиций прежних поколений казахов очевидно, осуждение видно невооружённым глазом. Как же протекали юные годы самого Абая? Читатель должен смириться, Абай окажется сторонним наблюдателем на всём протяжении первого сказания о нём.

Абаю будет тяжело вставать на ноги. Не любя отца, согласно традиций он обязан относиться к нему с почтением. Причём даже тогда, когда возненавидит. Ведь именно отец первым предложит повесить старика со снохой за будто бы прелюбодеяние. Согласно мусульманских требований есть наказание за подобный грех — это смерть. Почему тогда Ауэзов станет показывать Абая радетелем за иное осмысление бытия? С первых страниц читатель видит юношу, прибывшего домой, находясь до того на ученичестве в медресе, где познавал основы устройства общества с позиций их принятия мусульманами. Мухтар же покажет Абая человеком, которому противно поведение отца, будто он поступал не по правилам веры, а опираясь на пережитки прошлого.

К одному человеку Абай стремится — к матери. Теплоту её отношения он принимает через желание видеть таковое, тогда как сама мать останется к нему холодной, согласной принимать сына в объятия, скорее по необходимости проявить хотя бы такие материнские чувства. Ауэзов найдёт этому объяснение, описывая любовь матери к сыну, не имеющей возможности стать для всех очевидной, поскольку мать ни в чём не отличается от отца Абая, будто бы за время брака привыкшая во всём походить на мужа.

Если абсолютно все события, описываемые Ауэзовым, имели место быть на самом деле, то далеко не обязательно, чтобы авторская позиция совпадала с действительностью. Ежели опять напомнить про старика со снохой, увидишь вероятность другого развития событий, согласно которым наказание оказалось не надуманным и жестоким, а по результату длительного рассмотрения с привлечением четырёх очевидцев прелюбодеяния. Однако, Ауэзов желал наставить Абая на путь отторжения принятия имевшей тогда место действительности. Не должен был он поддерживать жестокое обращение с людьми, находя в том противное. Не должен был Абай стать муллой, раз порицал мусульманские традиции. Но как-то требовалось показать надлом в мировоззрении, чтобы просветительская деятельность Абая исходила из других предпосылок, из-за чего Ауэзов и создавал повествование, находя самое верное представление о будущем литераторе и мыслителе.

К окончанию первой книги Абай ещё не владел грамотой, несмотря на годы, проведённые в обучении. Но Абай уже тянулся к мирским знаниям, желая овладеть и мастерством поэзии. Мухтар к тому и вёл читателя, дабы стало понятно — мир нужно познавать с помощью тонких материй, а не через грубость устоявшихся представлений о должном быть.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Берды Кербабаев «Решающий шаг» (1940-47, 1955)

Кербабаев Решающий шаг

Сколько не делай хорошего — сделаешь больше плохого. Это объясняется наглядно, хотя бы с помощью литературного труда Берды Кербабаева. Перед читателем туркменский народ, ещё не скинувший путы царизма. Царизм был настолько бесчеловечен к туркменам, что дал этому народу свободу от рабства над самим собой, позволил участвовать в битвах на полях сражений Мировой войны, построил в пустыне железную дорогу. Теперь туркмены смогли вздохнуть спокойно, найдя управу на местных царьков, они оказались способны на равных сражаться с европейцами и, самое главное, отныне один вагон заменял караван из ста верблюдов, доставляя к нужному месту не за месяцы пути, а всего лишь за один или несколько дней. Обрадовавшись этому, вскоре туркмены озлобились на царизм, поскольку их лишили рабства, стали призывать на войну и отказали в праве на продолжение существования по собственному усмотрению. Вот потому и было сказано: сколько не делай хорошего — сделаешь больше плохого.

Кербабаев сообщал о событиях, ни в чём не сомневаясь. С первых страниц он показал туркменский народ, продолжающий оставаться под давлением традиций. Пусть на их земли пришли русские, распространяя власть царя, это не отменило прежних привычек, вроде необходимости выдавать юнцов за зрелых женщин, а то и вовсе мужчине полагалось жениться на сёстрах жены, если та преждевременно умирала. Туркмены действительно желали участвовать в Мировой войне, куда их не призывали, требуя поставлять коней, изредка допуская до битв джигитов. Но что та война туркменскому народу? Они знали, или им о том сказали, — царь скрывает правду, ни в чём не сознаётся, закрывая взоры туркмен пеленой. Даже ясно стало туркменам — царь проигрывает войну немцам. Кербабаев позволял иметь о том твёрдое убеждение. Иного и не могло быть, учитывая, что над книгой Берды начал работу много позже описываемых событий.

Странно видеть, когда одно не сходится с другим. Ругая за определённое, хваля за прочее, туркмены вскоре поменяли представления о должном быть, предпочитая ругать абсолютно за всё. При этом Кербабаев продолжал описывать, насколько преобразилась жизнь туркмен при царизме. Вместе с тем, Берды оказывался склонен считать, что получив лучшее из доступного, Российской Империи следовало оставить край туркменского народа без попечения, будто бы дозволяя вернуться назад порядкам мусульманства, своеобразно понимаемого местными царьками.

Продолжая повествовать, Кербабаев напрямую подступит к 1917 году. Если кто не знает, гражданская война имела место быть и среди туркмен. Велась она с тем же переменным успехом, как оно происходило в Сибири — белое движение подавляло выступления красных. Отдельный акцент Берды сделал на царьках, коим желалось сохранить власть, чего большевизм их мог лишить. Царьки соглашались выступать под чьим угодно руководством, пусть даже англичан. Они оказывались способны вернуться к прежнему быту, пусть сами подпав под чужую власть. Тем и закончит Кербабаев повествование, благодаря чему будет выдвинут на получение Сталинской премии по литературе.

В 1955 году Берды дописал третью часть «Решающего шага», полностью отступив от беллетристической модели изложения, предпочтя выступить в качестве историографа. Он сухо излагал обстоятельства былого, сообщая факты и делясь собственными предположениями. Читателю становилось известно, каким образом протекали события гражданской войны в краю туркменского народа. И это уже не имело существенного значения, особенно в последующие годы, когда позиция Кербабаева ставилась под сомнение и не признавалась за относящуюся к подлинно происходившему. Тем не менее, вклад в понимание жизни туркмен начала века Берды всё-таки внёс.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Айбек «Навои» (1943)

Айбек Навои

«Навои» переполнен от неоднозначности, как довольно опасной для писателя, посмевшего в советское время создать подобное произведение, так и вполне угодной — превозносящий заслуги правителя, заботящегося о благе государства. Чего не хочется делать, искать те самые отсылки из прошлого в том, что имело место быть в нарождавшемся социалистическом государстве. Ведь беда не от злых намерений, а от скудоумия отдельных представителей рода человеческого, ставших причастными к власти. Некогда над ними сияли два солнца: одно — в виде правителя, другое — в виде Алишера Навои. Всё прочее, окружавшее, было недостойным их причастности. И народ прозябал по собственной глупости, лишая возможности его защищать. И лица от власти ничего не боялись, учиняя поборы и расправы на своё усмотрение. Прежде с подобным было трудно справиться, поскольку не мог правитель рубить руки всем причастным. Что касается Навои — он был в той же мере бессилен. Однако, о ком же всё-таки брался рассказать Айбек? Понятно, про Навои. Но отчего в качестве государственного деятеля, тогда как он известен потомкам преимущественно в качестве поэта…

Айбек шёл по пути наименьшего сопротивления. Он взял за основу типичное для поэтов средневековья явление — плач по бедствующему народу, до которого никак не снизойдёт правитель. Поэтому Айбек постарался показать, отчего подобное происходило. Да, правители не отличались жестокостью. Наоборот, они радели за научные изыскания. При этом в народе видели нечто им непонятное, отличающееся грубостью и невежеством. А раз так, то не стоит опускаться до грязи в крестьянских домах. Вполне может статься, грязи в крестьянских домах не было. Но правители о том не знали. Им следовало открывать глаза. Лучшим средством становились поэты, любившие рассказывать истории правителях древности, почитавших сперва народ, после — всё остальное. Что же, до народа снизойдёт и молодой правитель, внезапно осознавший, из каких плевел можно отобрать подлинное зерно.

Отрицательными персонажами Айбек показал прочую власть, устраивавших поборы, стремившихся обогащать не казну, а себя лично. Действовали они вне воли и желания правителя. А так как власть имущие в глазах государя воспринимались за людей возвышенных, склонных к поэзии и к наукам, к ним не могло быть применено наказаний. Точно устанавливалось, всякая хула на власть имущее лицо — есть наговор. Дабы разбить это представление, опять требовались поэты, способные иносказательно, либо прямо, сообщить правителю о его заблуждениях. Действительно, отчего визиря не любит народ? Может оттого, что истязает и обкрадывает он народ? И в этом крылся один из подводных камней повествования. Уж больно власть имущие похожи на тех работников советской власти, проводивших продразвёрстку с особым пристрастием, стремясь выжать из крестьян всё до последнего зёрнышка.

И вот Навои в образе поэта. Ждал читатель его появления в таком качестве. Трудно судить, насколько газели на тюркском способны превосходить их же, но на персидском. Это повод для спора владеющим двумя языками сразу, так как в любом другом случае — будет перевес на сторону говорящих на тюркских или персидских языках. Что до тех, кому эти языки неизвестны, им без разницы, насколько вклад Навои был действительно велик. Однако, нужно заметить, некогда процветала поэзия на арабском языке, пока не проявили смелость поэты, предпочитавшие персидский, теперь настал черёд для осмелившихся сочинять на тюркском. Как раз Навои и был из тех, кто предпочитал творить не на принятом тогда в обществе персидском, а на том языке, который был близок к языку современных узбеков.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее