Tag Archives: зотов

Рафаил Зотов “Шапка юродивого, или Трилиственник” (1839)

Зотов Шапка юродивого

Из самой глуши дебрей российских вывел Зотов трёх друзей. Каждому из них он воздал сполна, сделав важными для государства лицами. Один Григорий Потёмкин чего стоит, за заслуги прозванный Таврическим. Об этом читатель узнает ближе к концу повествования, вынужденный на протяжении сотен страниц следить за чехардой событий, где Зотов станет сводить на нет прошлое, ничего не стоящее для случившегося в последующем. С первых страниц всё внимание приковано к молодым людям, решившим оставить родную им смоленщину и податься на службу государству. Путь их будет труден, зато результат превзойдёт все ожидания. Иного и быть не могло.

Рафаил предложил не сетовать на жизнь. Пусть в России не растут чай, кофе и экзотические фрукты, и нет прочей дикости, зато есть золото, но разумеется не на каждом дворе. Пусть дороги прежде в России представляли печальное зрелище, что проще не на карете было ехать, а самому управлять лошадью. Даже архитектура имела жалкое подобие, несравнимое с созданной впоследствии. Этаким образом всё сделанное тем же Петром I нивелируется. Со слов Зотова получается, будто не град великолепный на Неве построили, а подобие деревни, только с административными функциями. Разумеется, при Екатерине II тот город расцвёл и обрёл красоту, теперь способную служить радостью для глаз.

Порядки раньше не ахти какие водились. Собравшись служить на благо государства, не сможешь осуществить задуманное. Представленные вниманию друзья желали не офицерских чинов, им требовалось всего лишь встать в армейские ряды. И для того им понадобилась аудиенция Апраксина, согласившегося принять, благо знавал кого-то из их родителей. Иначе предстояло вернуться друзьям домой, сгинув для истории на родной им смоленщине.

Согласно времени случится Семилетняя война. Зотов развернётся, переключив внимание на немецкие порядки, особенно живописуя личность прусского императора Фридриха. Окажется, русские в представлении европейцев того времени являлись дикими, едва ли не предпочитавшими поедать собственных детей. Эти русские настолько воспринимались варварами, что когда пред ними предстанет один из тех самых варваров, они сильно удивятся, ибо акцент тех же немцев среди немцев более ощутим, нежели речь на немецком в исполнении неистовых азиатов, излишне долго пробывших под татарским игом.

Надо сказать, в Семилетней войне русские войска дошли до Берлина, одержав уверенную победу над соперником. В дальнейшем внимание Зотов переключит на следующий военный конфликт России – теперь с Турцией. Читателю предстоит побывать и там, правда не настолько плодотворно. Зато вновь станет ясно, что литературным персонажам легко находить общий язык, невзирая ни на какие преграды, в том числе и языковые. Ежели захотелось писателю создать из персонажей важных исторических деятелей – ничего его в том желании не остановит. Ведь никто не сможет возразить! А если у кого появится к тому надобность, то она всё равно останется вне сообщённого читателю текста.

Перед чтением “Трилиственника” всё же хочется напомнить, как важно творческие изыскания Зотова начинать читать с конца. Главное усвоить, о ком именно взялся повествовать Рафаил. Читатель согласится, насколько интереснее становится сообщаемая информация, когда знаешь, кем в итоге окажутся деревенские пареньки, чья наивность внушает опасение за должное с ними вскоре произойти. В самом деле, разве кто предполагал, каким образом выйдет в свет тот же Потёмкин-Таврический? Впрочем, Зотов больше выдумал, нежели сообщил правды. Зато у него красиво получилось рассказать, подняв часть вопросов, беспокоящих читателя и спустя столетия, ни в чём не уступающие пониманию тех же самых проблем.

» Read more

Рафаил Зотов “Таинственный монах, или Некоторые черты из жизни Петра I” (1834)

Зотов Таинственный монах

Имя Григорий – как нарицательное значение грядущих проблем для России. Оно памятно с периода Смутного времени, периодически проявляясь снова хотя бы раз в одно столетие. Отчего бы таковым не наделить ещё одного персонажа, пускай и вымышленного. Им станет монах Гришка (каким бы странным сие дьявольское сочетание не казалось). Кто он и откуда – никому неизвестно. Но он воспитывался наравне с детьми царя Алексея Тишайшего. И был свидетелем в том числе и стрелецких бунтов. Такого персонажа можно вывести на любой уровень общественной жизни, вплоть до влияния на первых лиц государства. Ежели читателю показан однокашник будущих царей Ивана и Петра, а также их сестры регента Софьи, то должно подразумеваться его определяющее значение на происходившие в стране процессы. И как бы оно так, да больше Григория беспокоила проблема рождения, ибо ему хотелось узнать, чьим сыном он является.

Зотов создал нечто вроде загадки. Некое лицо посылает в дом Хованского мальчика-сироту, упросив дать кров и воспитать. Отказа не последовало. С той поры юность Григория протекала под покровительством влиятельного дворянского рода. Он не знал нужды и имел вхождение в царские палаты. И тот же Григорий будет продвигаем на в меру высокие должности в стрелецких войсках. До развития хованщины читатель не перестанет гадать, какую роль сыграет в первом стрелецком бунте непосредственно Григорий. Неужели сей сообразительный мальчик обагрит руки кровью, истово казня всякого человека, встающего у него на пути?

Может показаться и так, будто Зотов создавал плутовской роман. Ежели родители Григория неизвестны, то допустимо всякое. Но разве в традициях данного жанра с первых страниц делать всё для должных претерпевать страдания? Поэтому плутовство разрушается само по себе, становясь лишь одним из возможных вариантов развития событий. Но читателю всё-таки следует узнать, от кого Григорий происходит. Для интриги Зотов убрал из повествования единственного свидетеля, обладавшего требуемой информацией. Повествование при этом не остановилось, так как история всё равно продолжалась, и главному герою произведения просто следовало хотя бы чем-нибудь заниматься.

Обычно тайное становится явным, когда оно перестаёт интересовать. Жизнь Григория станет равномерной, порою прерываемой на события интересные и не очень. Ему бы следовало забыть и не вспоминать, пользуясь и без того дарованными благами склонявшейся к нему Фортуны. Однако, читатель не поймёт, ежели не узнает, за кем следует признать отцовство над Григорием. Пожалуй, из того не следует делать нечто особенное, поскольку, зная наперёд, сюжет от того иным для понимания стать не сможет.

Итак, отцом Григория являлся гетман Дорошенко, причём скорее всего тот, имя которого носил таинственный монах, то есть – Дорофей. Прочие домыслы озвучивать кажется бессмысленным. Достаточно того факта, что информация о гетмане Дорофее Дорошенко скудна. А это, в свою очередь, является привлекательным моментом для беллетристов, любящих заполнять белые пятна фантастическими допущениями. Так отчего не сделать гетмана монахом? А может и сына своего он таким образом продвигал, позволив ему оказаться в числе приближенных к царской власти. Понятно, такие рассуждения бесплотны. Впрочем, бесплотно и произведение Зотова, основанное на допущениях, где всё сказано сугубо читательского интереса ради.

К тому же, читателю требовалось историческое лицо, склонное придерживаться стороны России, особенно когда речь идёт о казацких распрях на землях сечи. Гетман Дорошенко стал нужным звеном, способным сковать в единую цепь народы некогда разделённых русских княжеств, часть которых долгие века оставалась под контролем западных славян и литовцев.

» Read more