Tag Archives: литература франции

Проспер Мериме «Хроника царствования Карла IX» (1829)

Мериме Хроника царствования Карла IX

Проспер Мериме говорит — не ведайте о прошлом то, что хотите о нём ведать, ибо не ведаете, а ежели так, пусть прошлое станет для вас таким, какое оно вам кажется необходимым. Сообразного этого суждения, было написано произведение «Хроника царствования Карла IX». От правды там может и ничего, зато предположений масса. Всё равно не получится понять, из каких побуждений взялись друг друга ненавидеть католики и протестанты. Образно понятно — из-за религиозных разногласий. На самом деле суть недовольства крылась глубже, нежели в находящемся на поверхности. Только зачем излишне углубляться? Лучше показать красивое описание любви католички и протестанта, когда Франция словно в очередной раз сошла с ума. Прочее станет антуражем. И Карл IX необходим для сюжета постольку-поскольку. Важно лишь знать, вот-вот наступит Варфоломеевская ночь: начнётся резня.

На чьей стороне Мериме? Он с воодушевлением описывает не католиков и протестантов, ему милее атеисты. Разумно сделать вывод: в конечном счёте победа будет за атеизмом, так как его последователи не могут принять сторону соперников по вопросу веры. Что до протестантов — это люди, вынужденные терпеть нападки католиков, оным никак не переходя дорогу. Начиная разговор о католиках, Проспер находил наиболее обидные для них слова, приравнивая к ним шантрапу разного калибра, решившую присоединиться к большинству, дабы безмерно грабить, убивать и удовлетворять самые низменные желания. Когда подобные обстоятельства представлены именно в таком виде — особой религиозности в подоплёке к резне не увидишь, всего лишь человеческое желание истреблять неугодное, вплоть до разрешения давних споров. Довольно очевидно, католик мог убить собрата по вере, так как никто не станет детально разбираться.

Резать или не резать французу француза? Исторически достоверно можно установить — не бывало такого столетия, чтобы француз спокойно относился к другим французам. Обязательно найдутся причины для ненависти, выражаемые стремлением разрешить спор максимально кровавым способом. Ведение религиозных войн — сугубо данность былого, возникшее в силу необходимости бороться с инакомыслием. Чем именно протестанты отличались от католиков — не настолько важная тема для обсуждения. Кардинально разительных различий между ними всё равно нет. Все продолжали верить в Бога, не соглашаясь между собой, кого считать наместником Вседержителя среди людей. Но нужно смотреть проще… учитывая кризис власти. Вот в нём и следует искать причину, весьма банальную, потому и лишённую способности вызвать острый интерес у потомков.

Тогда для какой цели Проспер Мериме дополнительно рассказывает читателю про будто бы имевшее место быть — истребитель крыс не получил плату за труд, вследствие чего увёл из города всех детей. Логически получится разработать разные версии для интерпретации произошедшего. Одного, неспроста рассказываемый случай предваряет произведение. Вывод должен быть очевиден — каких бы взглядов родители не придерживались, их детям внушат совсем иные представления о должном быть. И не обязательно уводить из-под родительского крова. Много лучше оставить, и когда дети вырастут, они сами свершат кару, не считаясь со степенью родства.

Возвращаясь к теме противостояния католиков и протестантов, Мериме считал нужным сообщить — протестантами чаще всего оказывались бедные слои населения. Что взять с малоимущих? Чем они так могли не угодить обеспеченным католикам? Впору искать в произведении революционные порывы веков последующих, лучше знакомых Просперу. Так и читается сквозь строк, словно католики наносят превентивный удар по революционерам, готовым казнить всех и вся, пока ещё действуя на опережение. Но это домысел. Читатель обязательно сам решит, каким образом ему трактовать сей труд.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Мадлен Фелисите Жанлис «Меланхолия и воображение» (1803)

Жанлис Меланхолия и воображение

Новелла переведена Николаем Карамзиным в 1803 году

Как же так получалось, что в произведениях графини Жанлис переплетались разные сюжеты и литературные жанры? Вроде бы склонная к романтическим представлениям, она могла создавать творения в духе сентиментальных представлений об искусстве. Примером тому служит новелла «Меланхолия и воображение», казавшаяся до той поры пропитанной духом романтизма, пока не наступит время завершать повествование. Вот тогда и проявится под пером графини Жанлис неумолимое стремление добиться сочувствия от читателя. И не столь важно, ежели прежде герои её произведений умирали. Теперь всё сталось несколько иначе. Смерть обязательно станет причиной новой смерти, поскольку читателя требовалось взбудоражить.

Как вообще складывается любовное чувство? Необязательно объект влечения увидеть лично, вдохнуть его благоухание и поймать момент осязания. Вполне получится влюбиться, стоит посмотреть на изображение, проникнуться запечатлённым на холсте образом, как всем остальным чувствам даст требуемое воображение. Вот тогда и поселяется в душе горе-любовников меланхолия, никак не способная поддаться разрушению. Не исправит положение и отъезд в далёкие края, ни не менее долгая разлука. И стоит двум сердцам сблизиться когда-нибудь потом, жар их чувств вспыхнет снова. Будет даже удивительным наблюдать, каким образом юноша, полюбивший по портрету, окажется обладателем взаимной симпатии от той прелестной девушки.

Встречаться молодым не получится. Им предстоит продолжать страдать от меланхолии. Они расстанутся, не питая надежды на воссоединение. Удивительным окажется факт иной! Сблизились они на похоронах, встретившись взглядом при гробе. Не станет ли ещё одним удивлением, когда читателю будет сообщено, что их следующая встреча случится опять на похоронах, только не кого-то из близких, либо посторонних? Умрёт как раз девушка, не справившаяся с одолевавшим её жаром простуды. Тут-то и становилось для читателя понятным: он отныне являлся свидетелем сентиментальной сцены. Чему предстояло внимать тогда дальше? Потоку слёз юноши? Как бы не так. Графиня Жанлис посчитала нужным усилить производимое впечатление. Однако, не довела желание сие до конца.

Да, юноша стался болен и мог погибнуть во цвете лет. Он так и должен был поступить, каким образом будут сводить героев в могилу другие авторы, придерживающиеся в творчестве самого жестокого сентиментализма. Было бы прекрасно, упади юноша на гроб любимой хладным трупом, не пережив предстоящей разлуки. Его сердце могло разорваться от отчаяния, отчего читатель пришёл бы в крайнюю степень отрешённости. К такому окончанию графиня Жанлис повествование подводить не решилась. Кому-то ведь полагается скончать дни в тоске и каждодневном посещении могилы умершей девушки. Посему — может оно и к лучшему — молодой человек решит носить цветы, пока жизнь в нём самом не угаснет.

Как и откуда графиня Жанлис могла почерпнуть подобный сюжет? Есть мнение — на такую тему ходил анекдот. Не зная его содержания, не станем делать никаких выводов. Вполне может быть и такое суждение, что зримый несколько веков назад литературный жанр, коим являлся сентиментализм, активно высмеивался современниками. Впрочем, современникам свойственно высмеивать с ними происходящее, ничего подобного в своём окружении не замечая. Беда то как раз будет заключаться в следующем — потомки без сомнения начнут принимать литературные произведения тех дней за содержание надежд и чаяний общества. Да вот ничего подобного и быть не должно. Мало ли каких тенденций придерживались писатели, то ни о чём другом не говорит, как о временном явлении, корни которого не столь уж и нужны, и не столь уж на самом деле важны.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Мадлен Фелисите Жанлис «Всё на беду» (1802)

Жанлис Всё на беду

Повесть переведена Николаем Карамзиным в 1802 году

Как рассказывать бесконечную историю? Берите пример с графини Жанлис, каким образом все и поступают, научившись многократно пережёвывать единственный сюжет, изменяя лишь обстоятельства. Как так? Графиня Жанлис сообщила историю эмигранта, отовсюду гонимого, для чего каждый раз находился соответствующий предлог. Этаким образом получится объехать весь свет, всюду оказавшись неугодным. Но графиня Жанлис предпочла не расползаться мыслью, ограничившись мытарствами главного героя в пределах границ запада Европы. Итак, перед читателем британец, погнавшийся за наследством умершего дядюшки, ещё не осознавая, какими проблемами то для него обернётся.

В самом деле, отправляться из хлебосольной Британии, где находишься на солидном положении, в Гасконь, — ту самую, нелестно характеризуемую самими французами, сугубо из-за скверного нрава гасконцев, — есть не самое лучшее измышление. Пускай и существует возможность принять в наследство богатое имение с виноградниками. Собственно, всё начнёт происходить на беду. Приехав, главный герой увидит наследство уже поделённым без него. Придётся возвращаться с пустыми руками домой. Да вот и там его имущество как-то разделили, восприняв отъезд во Францию за побег, что и стало поводом для отнятия имущественных прав. Таков уж сюжет у графини Жанлис — она в полном авторском праве на абсолютно любые действия, способные придти ей в голову.

Чем заниматься главному герою? Возвращаться в Гасконь, обосноваться в глухом углу и разводить виноградники с нуля. И вроде дело у него пойдёт. На беду случится во Франции революция, главного героя заподозрят в симпатиях к роялистам, с каковыми революционеры не церемонились, отправляя таковых под нож гильотины. Хочешь или нет, но придётся всё бросать и спешно бежать. Куда? В вольную Швейцарию, где всегда можно найти подходящий тебе кантон. Так ли это? Читатель догадывался о должной последовать чехарде из переездов по швейцарским пределам. Собственно, о том графиня Жанлис и примется повествовать.

Всё на беду! Швейцарцы каких только не найдут причин. Ежели во Франции главного героя принимали за роялиста, то жители кантонов заподозрят в нём сочувствующего революционерам. Куда дальше бежать? Главный герой решит возвратиться на Туманный Альбион под другим именем. Чем это закончится? Взятое имя окажется полным соответствием прозвания лютого разбойника. Тут бы и накинули петлю на шею главного героя, не найди он людей, способных доказать его настоящее происхождение.

Вроде бы история подошла к тому, с чего начиналась. И пора ставить заключительную точку. Однако, графиня Жанлис измыслит новое обстоятельство, вынуждающее главного героя претерпевать неудачи. Отчего не дать ему ребёнка, рождённого женщиной в годах, продолжившей амурные приключения где-то в неведомых краях? Теперь все будут думать о главном герое плохое, пребывая в твёрдой уверенностью об его подлинном отцовстве — со всеми вытекающими размышлениями, вроде связи молодого человека с не очень уж и молодой женщиной. Ну и прочая, и прочая, и прочая.

Даже когда графиня Жанлис завершает историю, читатель уже не верит в благополучное окончание, поскольку видит, как вновь начинают сгущаться тучи над главным героем. Одно мешает продолжать внимать таковой истории — начинает одолевать скука от однообразия. Сюжет вполне допустимо усовершенствовать, разбавив повествование рядом дополнительных обстоятельств, неизменно повторяющихся, зато каждый раз вносящих хотя бы малый элемент неожиданности.

Немудрено увидеть, как главный герой повторит путь, снова прибыв в Гасконь, затем в швейцарские кантоны и снова окажется на английской территории. История действительно способна длиться бесконечно. Главное, был бы смысл продолжать в таком духе повествование.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Мадлен Фелисите Жанлис «Роза, или Палаты и хижина» (1802)

Жанлис Роза или Палаты и хижина

Сей анекдот переведён Николаем Карамзиным в 1802 году

О графине Жанлис русскому читателю известно многое, и при этом всё равно графиня Жанлис остаётся для него переполненной загадочностью. Кем же была мадам Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, больше известная под именем как раз графини Жанлис? Несмотря на зрелый возраст, в каковом она встретила XIX век, её основной сборник сочинений (как того желается думать) вышел при власти Наполеона, который принял обратно беглянку, спасавшуюся от революции вне пределов Франции, поскольку революционный порыв сограждан умертвил её мужа, как мог поступить и с нею. Набравшись впечатлений, теперь снова во Франции, графиня Жанлис могла сказывать разные романтические истории, будто бы где-то от кого-то услышанные. Таким образом свет увидел многотомный сборник морализаторских историй. Именно из него брал Николай Карамзин произведения для ознакомления русского читателя с современной французской литературой. Среди прочего выступил и анекдот, поведанный графине Жанлис одной немецкой барышней, именованный в переводе следующим образом — «Роза, или Палаты и хижина».

Суть анекдота проста. Она даже смешна, ежели попытаться поверить рассказываемому. С другой стороны, подобное легко могло произойти на немецких землях, где каких только королевств не случалось, порою в оных и король мог статься беднее крестьянина. Разве не так? Вот и в рассказе графини Жанлис случилось брести крестьянке с младенцем, желая найти не кров, но кроху пропитания. Дабы накормить ребёнка, женщина сама должна была поесть. И вот-вот смерть порывалась нависнуть над путниками, чьё нутро томил голод. Погибнуть бы им и стать кормом для диких зверей. Да случилось следующее — встретилась им влиятельная дама, вполне себе принцесса, на редкость добрая и отзывчивая. Накормила та принцесса ребёнка собственной грудью, проявив сочувствие.

В том и заключается анекдот, ибо влиятельные дамы своих детей грудью не кормили, приглашая для исполнения подобной обязанности крестьянок. А тут такое! Читатель может и верил. В самом деле, каких только чудес не случается в маленьких немецких королевствах. Вполне можно допустить, будто принцесса накормила грудью крестьянского малыша. Что же за этим могло последовать?

Малыш благополучно стал крепчать от питательного молока из королевских кровей. К сожалению, его мать через несколько дней скончалась. Поговаривают, якобы её одолела хворь. Читатель же думал, будто крестьянке предложили откушать, чему та не воспротивилась, отъев изрядно… отчего и околела в жутких животных коликах. Да не к тому далее графиня Жанлис поведёт разговор, так как анекдот требовал продолжения.

Давая зачин, графиня Жанлис вела читателя по дороге представлений о романтическом содержании литературных произведений. Разумеется, нужно предположить, будто окрепший ребёнок будет воспитываться среди дворян, получив в итоге право выбраться из низшего сословия, связав судьбу с, допустим, графом. Ведь для того книги тогда и читались, чтобы тонуть в грёзах человеческой фантазии. Довольно очевидно, рассказываемое является сказкой. Хотя, опять же, отчего подобному не случиться где-то на просторах немецкой земли?

К тому и подводила графиня Жанлис читателя. Крестьянскому ребёнку потребуется выбирать: выходить замуж за графа и расцвести в полную силу или избрать в супруги горячо любимого человека из крестьян, тем снизойдя на ту ступень, откуда провидение её старалось вывести. Какой же выбор будет сделан? Отнюдь, прагматизмом графиня Жанлис не радует читателя. Не даёт представления и о том, как быстро придёт разочарование от остывшей любви и заедающего крестьянского быта. Окажется, что золушкам не всегда желается найти принца на белом коне, порою они должны соглашаться и на конюха.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Марсель Пруст «Под сенью девушек в цвету» (1918)

Пруст Под сенью девушек в цвету

Мы говорим про поток сознания, а подразумеваем экзистенциализм. Просто кто-то когда-то попытался выразить себя через собственный внутренний мир. К таковым относился и Марсель Пруст. Пусть слава к нему пришла не при жизни. Хотя, и при жизни он успел обрести славу. Но по весомости его работ, ибо умер он в 1922 году, тогда как произведения из цикла «В поисках утраченного времени» продолжали публиковаться и спустя пять лет после того. Но вот одно их них, имя которому «Под сенью девушек в цвету» — будто бы жемчужина его творческих изысканий. Этакий сладкий пирожок для литературствующих эстетов, способных проглотить такое, к чему редко проявляет тягу среднестатистический обыватель. Не всякий способен справиться с текстовым массивом Пруста. Ведь верно говорят — писал Марсель довольно содержательно, только весьма бессодержательно.

Как же понять творчество Пруста? Лучше опираться на личное понимание происходящего. Нужно забыть обо всём, сконцентрировавшись на образах, продолжительно сообщаемых на страницах. Ежели попытаться осмыслить наполнение произведения, либо придать ему определённый вес — ничего хорошего из того не выйдет, поскольку не может Пруст подвергаться личностной оценке, причём это происходит сугубо из невозможности смотреть на им описываемое своими глазами. Нужно взирать на содержание соображениями непосредственно Марселя. Он и писал, словно всему придавал персонализированную окраску. Происходящее на страницах — есть истинно его мнение, нисколько не способное подвергаться иносказательной интерпретации.

Если Пруст искал смысл бытия, то он его находил. Должен найти и читатель, стоит ему проникнуться представлениями самого Марселя. Нужно отталкиваться и от моральных установок начала XX века. Были они строгими, не дозволяющими слабой степени развращённости. Допускается говорить об ослаблении налагаемых на искусство ограничений, так как тогда к тому всё и шло. Может оттого и говорил Пруст о проявлении чувств да о самой чувствительности. Пусть не Эмиль Золя, которому хотелось разбавить устоявшийся романтизм натурализмом, но ещё и не натуралист в полной мере. Скорее всего, Марселя можно отнести к ранним экзистенциалистам, к коим впоследствии станут относить таких классиков литературы, коими назовут Сартра и Камю. Марсель в той же мере пытался нащупать в литературе нечто своё собственное, самую малость романтизированное.

Кто бы не говорил про экзистенциализм, принимая его за наступление поры откровенности. Однако, и этому литературному направлению требовалось преодолевать препятствия. Не всякий способен перейти от строгих рамок дозволенности к совершенной вседозволенности. Пруст делал к тому робкие попытки, пока ещё вынужденный становиться сторонним развратителем современности, говоря в таких оттенках пошлости, за каковые потомки и не подумают их считать. Разве Марсель писал непристойные вещи? Для современников — да. Разве эти слабые вольности в тексте настолько непристойны? Вполне! Это был подлинный вызов допустимости присутствия подобного в литературе.

А разве потомок согласен на присутствие подобного в литературе? Как оказывается, не всякий согласится внимать даже тому, о чём писал Пруст. Объяснение кроется в предпочтении, что отдаётся произведениям, написанным в XIX веке или писателями тех стран, где такие темы продолжали оставаться неприличными. Если кто-то сомневается, тот может ознакомиться с беспардонностью содержания художественных произведений второй половины XX века, либо обратиться к тому, к чему станет стремиться литература уже в веке XXI. Представления о нравственности оказались полностью размытыми, из-за чего творчество Пруста выглядит невинной шалостью. Что же, нужно смотреть наперёд. Возможно разное развитие событий. Вполне вероятно, и Пруст когда-нибудь окажется под запретом. Впрочем, это разговор уже на совершенно иную тему.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Аксаков — 8-я сатира Буало «На человека» (1824)

Аксаков 8-я сатира Буало

И юность способна на мир держать открытыми глаза, для них даётся нравоучительное наставление жизнь познавших людей. Потому пусть прольётся у разумного скупая слеза, но ещё Буало утверждал — нет человека создания на планете глупей. Отчего так? Человек — венец творения! Разве не он — Бога на Земле подобие? Не потому ли нет среди живых существ с ним сходного гения? Или может есть иное, дабы то понять, условие? Возьмёмся за Буало сатиры, благо донёс до русского уха француза мысли Аксаков Сергей. Есть в оных объяснение, звучащее под звуки лиры. Посмотреть стоит, почему человек всех на свете глупей.

Славен человек государством, кругом учредил он в угоду спокойствия своего власти. Только отчего человечество переполняется коварством, от которого страшнее погибнуть, нежели в лютого зверя пасти? Нет среди животных стражей порядка, не бдит никто за стремящимся красть, и нет среди братьев меньших упадка, не станут злой долей они попрекать. Потому как нет среди них воров, как и хладнокровных убийц нет, каждый в зверином царстве пребывает здоров. Где на всё это человек сыщет ответ? В том ли людской ум заключён, ежели сам себя от себя же ограждает? Дрожит за стенами дома он ночью и днём, куда себя от ему подобных умом деть — не знает.

Да, жестокость свойственна зверью. Как свойственны порядки иные. Но не ставит зверь поперёд всего персону свою, во имя её совершая деяния злые. И не за пропитание человек на человека идёт, достаточно и малого предлога. За горсть травы порою смерть он обретёт, либо став жертвой подлога. Всё же человек глуп, несмотря на достигнутое им. Сколько не рви он пуп, всему быть уничтоженным.

Впору басни вспоминать, принимая их за истину во всём. Не зря ведь и в зверях получится узнать, кому положено оставаться ослом. Слишком многое человеку кажется подвластным, берёт на себя он излишек положенного ему по праву, поскольку к достижениям человечества остаётся не причастным, то есть пожинает чужих успехов славу. Оттого несчастья и беды человеческого рода! Каждый мнит свою личность важней, такой же выходец из своего народа, но из некоих теперь царей. Там плюнуть бы да растереть, что был и будет голодранцем, его бы и посадить в ту клеть, коль в глупости кичливой бахвалится он жизнью данным шансом.

К тому Буало вёл речь, и Аксаков вторил ему смело. Смог французский поэт увлечь, да и русский перевод был сделан умело. Что же, о чём читатель мысль заключит по прочтении «На человека» восьмой сатиры? Станет ли урок Буало для него забыт? Или опять потребуется перечитать под звуки сладкострунной лиры? Кажется ясным, должен оказаться усвоен урок, хоть оставайся беспристрастным, но всё нужное читатель, конечно, извлёк.

Нет, не столь глуп человек, каким он видится со стороны. И всё же глуп человек, поскольку глупым рождён. Глуп он снаружи! Глуп он внутри! На глупость с рожденья человек обречён. Встречаются редкие умницы — цвет и слава рода людского. Жаль, растворяют их городские улицы, низводя до существа простого. Горевать приходится, ибо в массе человек от ума чрезмерно далёк, потому и уловка находится, чтобы род людской сам себе навредить не смог. Для того даны ему государство, власть и силы правопорядка, иначе не выжить ему в мире зверья, не устоит и установленная на его же могиле оградка, ибо — не среди зверей, а среди людей — изрядно ворья.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Екатерина II Великая – Французские пьесы (1770-88)

Екатерина II Великая Французские пьесы

Благодаря стараниям Александра Пыпина частично восстановлена литературная деятельность Екатерины на французском языке. На русский язык перевод сделан не был, зато в неизменном виде произведения вошли в подготовленное им собрание сочинений. Особый интерес представляют пьесы, довольно короткие, своего рода написанные в качестве шуток. Первая из них датируется 1770 годом — это нечто вроде развлекательной программы для прибывшего в Россию Генриха Прусского, брата Фридриха Великого, ей было дано соответствующее название «Description d’une fête». Последующие произведения писались много позже, в основном для Эрмитажного театра. Помочь установить авторство помогли записи Александра Храповицкого, статс-секретаря царицы. Важное значение имели и сохранившиеся рукописи, принадлежащие непосредственно руке Екатерины.

Не считая некоторых отрывков, упоминать которые будет довольно утомительно, да и особого значения для понимания творчества они не окажут, лучше перейти к более значимым пьесам. Так среди неизданных числится пьеса «Mr. Lustucru». Пыпин выяснил, что некоторые диалоги взяты из Вольтера и Фонтенеля. Содержание касалось глупостей, исходящих от маленьких детей. Следующая пьеса на французском датирована 1787 годом, она называется «L’Amant ridicule», была написана в соавторстве с посланником Иосифа II, императора Священной Римской империи, австрийским фельдмаршалом, полное имя его звучит как Шарль-Жозеф де Линь.

С 1788 по 1789 год в издании «Recueil des pièces données an Théâtre de l’Hermitage», в последующем перепечатанные в «Théâtre de l’Hermitage» за 1799 год, опубликованы следующие пьесы: «Un tiens vaut mieux que deux tu l’auras», «Le Flatteur et les Flattés», «Les Voyages de M. Bontems», «Il n’y a pas de mal sans bien» и «La Rage aux proverbes». На широкий круг читателей пьесы не рассчитывались. Не сохранись они в архивах, кануть им в Лету. Когда-нибудь они удостоятся внимания русскоязычного читателя, пока оставаясь для него наполненными неведомым содержанием. До сих пор трудно установить их истинную ценность. Шутки от Екатерины переполнялись разговорами, чаще бытового характера. Заметить в них глубинный смысл не получится. Но искать в том некое значение не следует — в то время высшее русское сословие хорошо знало французский язык, способное понять предлагаемые пьесы на языке оригинального сочинения.

Пыпин не рассматривал содержание. Похоже, оно его мало интересовало. Он брал текст, исправлял в нём нестыковки, предлагая к чтению в исправленном варианте. Судя по сделанным им примечаниям — делал он то не в ущерб, а во благо. Где отличия получались разительными, там он предлагал изначальный текст, чтобы читатель мог удовлетворить любопытство. В примечаниях же Пыпин постоянно ссылался на Храповицкого, отмечавшего, когда и какую пьесу Екатерина бралась писать, дописывала и отдавала ему на переписывание. Тот же Храповицкий изредка писал, что побуждало Екатерину приниматься за определённую пьесу, какие события для того играли существенное значение и прочее в подобном духе.

Пьесы действительно игрались в Эрмитажном театре. Об этом становится известным из всё тех же записей Храповицкого. Он писал про волю царицы исполнять для Их Императорских Высочеств. Есть упоминания и наград актёрам.

Становится интересным другое обстоятельство. Отчего Екатерина решила писать на французском языке? Она успешно создавала пьесы для русского зрителя, делая то умело и без какого-либо нарекания. Теперь же, оглядываясь назад, читатель видит совсем иной подход. Впрочем, содержательность исполненного на французском оставляет желать лучшего. Не в обиду будет сказано галломанам, однако, иного вывода не сделаешь, сравнивая бывшее написанным прежде и создаваемое теперь. В том, собственно, интерес и состоит.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Анри Барбюс «Огонь» (1916)

Барбюс Огонь

Французы! Что думать о них? Великим народом более никто и никогда их не назовёт. Прошло то время, когда о принадлежности к французскому народу человек мог заявлять гордо. Теперь давно уже не так. Одним из первых это подметил Виктор Гюго. Он обратился к французам, взывая к их славному прошлому, укоряя измельчавших современников, чьими предками являлись храбрецы. Потомки Гюго не стали изыскивать права сильного, продолжив утопать в болоте либеральности. Они опустились до того, что рядовой солдат отныне мог поливать грязью военное командование и высшие политические силы страны, оставаясь за то безнаказанным, к тому же, получая литературные премии, вроде Гонкуровской. Да, Анри Барбюс излил горечь на страницы «Огня», высказавшись о наболевшем. Данным поступком он лишь подтвердил тезис о слабости французской нации. Теперь точно ясно, что на планете существует единственный народ, способный без боя отдавать города, уповая на должное последовать мирное соглашение. И до той поры французы останутся слабыми, пока в них не проснутся львы, хотя бы времён Наполеона, а ещё лучше века Теодора д’Обинье, чтобы уметь отстаивать правду не книжными публикациями и не мирными акциями, а силой. Впрочем, храбрость в жилы французов вольют другие народы, подменив само понимание француза, уже не совсем европейца.

Как прежде воевали? Побеждала самая стойкая армия. Её солдаты уверенно маршировали под градом картечи, не замечая пушечных ядер и свиста пуль. Никто не прятался в окопах и не возводил укреплений, ежели к тому не имелось существенной необходимости. Сходились на местности, не рассыпаясь, строго удерживая позицию, находясь с боевыми товарищами плечом к плечу. Военная наука с той поры шагнула вперёд, вынудив искать иные способы борьбы. Отныне требовалось сохранять жизнь солдат, иначе в чистом поле они будут моментально уничтожены. Солдаты это понимали, отчего мельчал их моральный дух. Более не казалось нужным проявлять отвагу и заряжать уверенностью товарищей. Отнюдь, лучше укорять действительность и лить слёзы на беспомощность. Солдат стал опасаться абсолютно всего, особенно боясь потерять жизнь. Такова общая тенденция, но французы слишком дорого оценивали своё существование, что называется банально просто — трусостью.

Нет, французы держались стойко. Они лишь занимались бузотёрством. Они говорили, как им противно воевать. Они не хотели умирать за других, остающихся вне сражений. Ведь не каждый в армии воевал, многие специальности оставались вне войны, многие уклонялись от призыва на службу. В целом, месить грязь приходилось людям, которые не могли понять, зачем они это делают. Та Мировая война велась из не до конца выясненных причин. Но люди каждый день умирали, принимая смерть, приходящую к ним внезапно. Просто твой товарищ, с кем ты говоришь, оказывался разорван снарядом. Сохранить благоразумие в такой обстановке не представлялось возможным. Однако, прежде в войнах такие ситуации случались сплошь и рядом, вследствие чего никто не паниковал. Теперь солдат не мог осознать, как ему быть и для чего продолжать находиться на передовой. Виной тому и то обстоятельство, что командование отдалилось за пределы полей сражений, оставив солдат сражаться в одиночку. И это вызывало основное недовольство.

Барбюс дал ясно понять — он желает честной войны. Потому в нём и засела трусость — он не знает, чего ожидать от следующего мгновения. На честной войне не должно быть никакого другого оружия, кроме того, благодаря которому солдаты могут сходиться на поле боя лицом к лицу, добиваясь права на жизнь согласно собственных способностей. А ещё лучше и вовсе не допускать войн. Делясь подобными мыслями, Барбюс забыл о необходимости бороться любыми средствами, благодаря которым сможешь отстоять право на существование своего народа. Если постоянно лить слёзы и искать виноватых — война будет проиграна. Достаточно понять истину — кто ищет справедливость, оной никогда не найдёт, зато потеряет всё.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Роман Кацев «Вино мертвецов» (1937)

Кацев Вино мертвецов

Ромен Гари, Эмиль Ажар, Фоско Синибальди, Шатан Бога — псевдонимы Романа Кацева. Этому человеку было тесно в рамках одного восприятия действительности, он брался смотреть на мир с разных сторон. И даже от своего имени он написал такой литературный труд, который человеку со здоровым рассудком не припишешь. Да и стал он известен читателю лишь в середине второго десятилетия XXI века, до того собиравший пыль. Требовалось ли давать ему жизнь? Роман писал об умертвиях, существующих в загробном мире, пребывающих в счастливом осознании своей мёртвой сущности. Их более не беспокоили прижизненные терзания, не имелось между ними причин для вражды. Они полностью отдались удовлетворению страстей истлевшей плоти. Такой сюжет — фантазия автора: скажет читатель. Что же, поправим читателя: такой сюжет отражает сообщённую Кацевым предысторию — главный герой допился до белой горячки, забрёл на кладбище и там стал очевидцем всему тому, о чём рассказано в «Вине мертвецов».

Нужно понять, каким образом среди экзистенциалистов Франции мог раскрыться талант Кацева. Тут можно подумать, и, вероятно, следует хорошо подумать, взявшись всё-таки за труды, написанные в качестве Ромена Гари. Сам Кацев начинал творческий путь с, как стало модно говорить, аллюзий. Сложно принять сообщаемый им сюжет, хотя бы в силу причины его наполняющих деталей. Умертвиям ведь ничего другого не требуется, кроме реализации базовых человеческих желаний, вроде необходимости удовлетворения самых основных потребностей. Таковым является всё, что поддерживает функционирование организма. Потому умертвиям нужно есть, причём насытить своё брюхо они никогда не смогут. Им нужно справлять физиологические потребности с особо звучным испусканием ветров. А про сексуальный аспект можно было бы и вовсе умолчать, не превалируй он в повествовании над всем. Знаете, кто самый счастливый в мире мёртвых? У кого сохранилась плоть на костях, ибо он может удовлетворять все представленные потребности в максимальном осуществимом для него количестве.

Пожар новой Мировой войны разгорался. Чего не хотел допускать Анри Барбюс, то казалось всё более близким к осуществлению. Третья Республика не предпринимала мер к спасению государства от жадных взоров немцев, которым опять мнился Седан. Юный Роман Кацев, будучи двадцатитрёхлетним человеком, на собственный манер старался остудить пыл бредящей социализмом Европы. Он показал, как в одной могиле спокойно уживаются немец и француз, убившие друг друга на прежней Мировой войне. Зачем им то понадобилось? Разве не мог смертельно раненный позволить продолжать жить другому? И теперь француза пожелали перезахоронить под Триумфальной аркой, но на злобу всем Роман выдаст за француза немца, ибо, будучи скелетами, никто не увидит между ними разницы, удовлетворившись каской, единственным отличающим француза от немца признаком. Так зачем враждовать, если перед смертью все одинаково равны? И читатель обязательно додумает, понимая, вечной жизни не существует.

За действительно важной стороной произведения не разглядишь её значения. Всё тонет в постоянно пускаемых ветрах и удовлетворении сексуального желания. В этом Роман в той же мере оказывался прав. Всему на планете удел — оказаться использованным для человеческого стремления оным обладать. И нет никакого значения, насколько всё это эфемерно. Кто поймёт «Вино мертвецов», тот вынесет самое полезное из его содержания. К сожалению, прочий читатель ничего не заметит, кроме фантасмагории, причём весьма отвратительного наполнения. Как может понравиться поведение столь распущенных персонажей?

Кажется, никто не задумывался, что к пьяному приходят черти, способные научить правильному восприятию бытия. Хотя, это надуманное мнение, поскольку чаще всё случается наоборот. Кацев вполне мог вместо скелетов изобразить жизнь белочек.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Клод Фаррер «Цвет цивилизации» (1905)

Фаррер Цвет цивилизации

В цивилизации отпадает нужда, если её носители перестают воплощать цивилизованность. Так случилось с одним из крупнейших колонизаторов планеты бывших веков — с Францией. Это государство, некогда воплощавшее лучшее из возможного в человечестве, на рубеже с XIX на XX век уподобилось жупелу. На французов стало страшно смотреть. Они более не хотели бороться за лучшую жизнь, ибо Третья Республика стала пределом их мечтаний. Пошла обратная волна — во французах проснулись развратные создания. Может в самой Франции ничего плохого не происходило, а вот её колонии превратились в сырьевой придаток, их население уподоблено рабам. Как тут не вспыхнуть ненависти к колонизаторам? Особенно к таким, каких метрополия рассылала по планете. Оказалось, лучшие кадры не покидали Европы, тогда как шантрапа разбредалась по заморским владениям, предаваясь разврату на местах.

Клод Фаррер не голословен. Он успел поездить по миру, побывав в тех местах, о которых взялся повествовать. Он увидел повсеместный упадок. Французы если чем и занимались, то посещали публичные дома. Всякая женщина в колониях оказывалась доступной, нужно лишь предложить за её услуги достойную цену. В иных колониях женщины и вовсе не ценились, воспринимаемые за объект для удовлетворения похоти, как во Вьетнаме. В некоторых к ним относились возвышенно, чему в пример ставится искусство японских гетер. Были и страны вроде Гонконга — подлинного царства интимных возможностей, единственной точки на планете, где французы и англичане сходились сообща, не чувствуя постоянно их терзающей обоюдной ненависти.

Конечно, всё зависит от личного восприятия. Фаррер увидел восточные страны именно такими. Он нисколько не сходился во мнении с другим французом — Луи Жаколио — воспринимавшим французскую деятельность в колониях за благо, противопоставляя алчности англичан. Что же, получается, французы сделали скачок к точно такому же восприятию действительности, становясь похожими на представителей Туманного Альбиона. Куда же подевалось человеколюбие? Прежде ласковые, ныне — жестокие. Вероятно, вследствие складывающихся обстоятельств — ехал в колонии не цвет нации, а цвет цивилизации, так называемые цивилизованные люди, от которых сама цивилизация отказалась. И вот теперь они управляют колониями, хотя за плечами ни соответствующей подготовки, ни малого интеллекта. Их отличительная черта только в том, что они французы, тогда как другими качествами, как раз присущими французам, они не обладают. Впрочем, опять встаёт вопрос личного восприятия.

Как бы оно не обстояло, будь французы несущими добро для колоний, никто не стал бы поднимать против них восстания. Но Фаррер ведёт повествование как раз к акту неповиновения. Одна из колоний поднимет бунт, за ней восстанет на метрополию другая колония, отчего неприятие французского присутствия в регионе многократно возрастёт. Пусть таковое действительно случалось, но до свержения ига европейцев было ещё далеко. Несмотря на восстания, население колонизированных стран не шло далее выражения недовольства. И с той же покорностью принимали наказание, когда посмевшие заявить о праве на лучшую жизнь казнились массовым порядком.

Человек не желает быть угнетаемым. Он будет терпеть, пока терпение не закончится. Тогда и вспыхнет подлинный бунт. Да, колонии ропщут на потребительское к ним отношение, выступают против и принимают полагающуюся расплату. Они продолжают верить в отзывчивость метрополии — мать не должна давать в обиду детей. Нет на Франции вины за французов, творивших безумие вдали от неё. Но и на Франции всё равно есть вина. Или французы думали, ежели их предкам мнились свобода, равенство и братство, то того же не захотят колонии?

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 24