Tag Archives: диккенс

Чарльз Диккенс “Из американских заметок” (1842)

Быт северных американских штатов образца 1842 года глазами Чарльза Диккенса, взявшего с собой на добровольных началах лишь жену, да желание пройтись по “самым интересным” местам нарождающейся государственности одного из любопытных государств. Диккенс всегда остаётся Диккенсом – он не изменяет своему стилю даже в документалистике, наполняя заметки о путешествии в виде всё того же скучного размазывания повествования по страницам. Ведь можно было написать гораздо интереснее, только в таком случае это уже не будет плодом деятельности дум Диккенса, а чья-то иная работа. Диккенс не обозначает цель поездки, оставляя читателя догадываться, что писателю просто нужен был новый материал для работы. И Диккенс его получил сполна, испытав ужас до погружения на корабль и во время океанского круиза, пытаясь найти плавающие по каюте ботинки и иногда не совсем удачно определяя положение потолка и пола, настолько всё мешается у него голове. До начала американских заметок читатель долго изучает подробности жизни на корабле, приходя к неутешительному выводу – лучше ходить по земле, чем подвергать организм испытаниям в водном пространстве.

Чарльз Диккенс боялся темноты, он испытывал дискомфорт при пребывании с незнакомыми людьми в одном помещении, особенно если приходилось спать с ними рядом. Но всё это только начало. Дальше читатель погрузится в однообразную схему пребывания в каждом городе… Диккенс посещает только тюрьмы, суды, психиатрические больницы и школы для глухонемых, больше его ничего не интересует. Конечно, Диккенс уделит внимание описанию нравов жителей американского континента; как тут не уделишь, когда всё вокруг заплёвано, везде следы жёванного табака, а к горлу подходит ощущение омерзения. Даже в суде Диккенс находит только два отличия от суда британского: отсутствие высокопарности и наличие у каждого участника процесса плевательницы. Американцы жуют табак постоянно, не стесняясь сплёвывать не только в плевательницу, но и вообще рядом с собой, не гнушаясь полами в помещении, либо показывая меткость, уводя твой взгляд в сторону какой-либо ёмкости, куда всё-равно удаётся попасть только с десятого раза, да и то в лучшем случае. Таким образом, Диккенс изначально настроен отрицательно к жителям штатов, не находя ничего положительного в их поведении.

В Нью-Йорке Диккенса поразили свиньи – “священные” животные для большого города, лишённого забот об уборке мусора с улиц. С этим прекрасно справляются свиньи, за которыми никто не следит, которых никто не содержит, но свиньи тем не менее отлично процветают, принося городу неоценимую пользу. В Нью-Йорк Диккенс попал следуя путём из Бостона и Коннектикута, продолжая путь в сторону Мэриленда, Питтсбурга, Цинциннати, Сент-Луиса, Луисвилля, Вашингтона и Ниагары, курсом до британских владений в Канаде. Удивляет Диккенса в американских тюрьмах разное отношение к заключённым, когда в большинстве из них сидящим не даётся возможность выходить на свежий воздух, а в филадельфийской одиночной тюрьме прямо в камерах установлены ткацкие станки, позволяющие арестантам коротать время за работой, единственной возможностью сохранить здравый рассудок при отсутствии общения с другими осуждёнными.

Середина XIX века – не самое лучше время для приятных поездок на длинные расстояния. Диккенс с сожаление отмечает, что если во время передвижения в карете тебе удаётся доехать целым до пункта назначения, а сама карета ни разу не перевернулась, то тебе по настоящему повезло. Речной транспорт также не внушал Диккенсу доверия, начитавшемуся в местных газетах заметок об очередном взорвавшемся корабле. Вот и думает знаменитый английский писатель не о возможности быстрее доехать, а о поиске наиболее безопасного средства для передвижения. Отчего-то Диккенсу противно наблюдать бесконечно прямые улицы в городах, он желает найти хотя бы малейший изгиб. Да как-то ему будет безрадостно смотреть на течение “великой американской реки” Миссисипи, где вместо воды лишь жидкая грязь, перемешанная с плесенью, производящая скорее вид медленно передвигающегося болота.

Британские территории в Канаде вызвали у Диккенса подлинный восторг, заставляя его на время забыть быт американских штатов, чтобы позже в них вернуться снова, дабы выполнить ещё несколько пунктов в плане культурного просвещения. Так Диккенсу очень интересна деревня шейкеров, дающая писателю много полезной информации в сфере понимания религиозных сект, отделившихся от матери-церкви, нашедших на новом континенте приют и процветание. Диккенс сам признаёт, что всё разнообразие взглядов на религию никогда не удастся собрать под крышу одной религии снова. Ну, не Диккенсу ведь об этом говорить – англичане одни из первых решились на полное отделение от католичества, поэтому не стоит удивляться поехавшему по накатанной процессу. Хотел Диккенс проехать на юг штатов, чтобы поближе познакомиться рабством, но жаркая погода и всё тот же сомнительный транспорт заставили его сконцентрироваться лишь на чтении газет, публикующих на первой странице информацию о беглых рабах, из чего Диккенс не сделал никаких вдохновляющих выводов, придя к заключению о зверстве, выраженном в стремлении хозяев калечить негров, чтобы у рабов были примечательные особенности, по которым потом будет проще найти сбежавшего.

Такая вот она – Америка накануне гражданской войны. Даже Диккенс сумел разглядеть рост противоречий, что приведёт к внутреннему конфликту. Поменялось ли что-то в мировоззрении деятельных американцев спустя полтора века… или они всё также жуют табак и плюют себе под ноги?

» Read more

Чарльз Диккенс “Холодный дом” (1853)

Главный герой Диккенса просто обязан пройти в своём жизненном пути через пансион, без этого у Диккенса не будет клеиться повествование. Совершенно неважно, чем жил человек до пансиона, чем он будет жить после пансиона; главное – это любыми путями заставить главного героя поступить в пансион. Желательно при это лишить человека всего, посулив доверчивому читателю множество бед для хорошего члена общества, никогда не строившего планов по наживанию состояния на чужих бедах. Жизнь изначально настроена против любых проявлений радости, в этом Диккенс из книги в книгу пытается убедить каждого. Делает он это крайне настойчиво, не изменяя самому себе, облекая каждую историю в рамки аквариума с толстыми стенами, где все что-то говорят, но если прислушаться, то понимаешь лишь наличие пустоты без какой-либо конкретной мотивации поступков. Просто люди находятся внутри заданных рамок, совершая красивые движения, делая это размеренно, не придавая значения чему-либо кроме замыслов автора, старавшегося в несколько глав обрадовать читательский мир новым выпуском журнала с продолжением очередной истории. Пришла пора познакомиться с “Холодным домом” – сказкой о Золушке, чья печальная доля начинается со смерти благодетеля, продолжается практически у злой мачехи, половину книги героине предстоит бороться за чистоту рассыпанных злаков, чтобы под конец в стиле Чарльза Диккенса наконец-то обрести счастье. Думаете – это раскрытие сюжета? Отнюдь – это краткое описание практически всех книг писателя.

Как любой писатель, что заботится об отражении собственной жизни в произведениях, давая таким образом более лучшую возможность для понимания происходящего в повествовании; Чарльз Диккенс, кроме введения пансиона, даёт читателю возможность погрузиться в быт судебных разбирательств, к коим и сам писатель был когда-то причастен. Хорошо с этим можно ознакомиться в “Дэвиде Копперфилде”, где Диккенс решился вскрыть очередную кровоточащую язву, не дающей покоя, покуда в одном государстве существует несколько судебных систем. “Холодный дом” в этом плане гораздо легче – в сюжете есть только одно толковое разбирательство, которое длится более 50 лет, где всё перемешалось, а количество томов по рассматриваемому делу перевалило едва ли не за 800. Разумеется, всё это касается центрального места книги – Холодного дома, названного так скорее за его печальную участь, сделавшей примерную стоимость много ниже грозящих судебных издержек. Подумать только – 50 лет… эпическая история, о которой Диккенс при всём желании мог рассказывать 150 лет, но решил ограничиться лишь самым поверхностным, если, конечно, слово “поверхностно” можно применить к творчеству писателя.

Трудно сказать, действительно ли “Холодный дом” является поворотным моментов в писательском деле Диккенса? Кажется, что ничего не меняется – годы идут, а Диккенс не сходит с проторенного “Посмертными записками Пиквикского клуба” пути. Одно остаётся на месте – это большая форма любого задуманного писателем сюжета. Совсем не имеет значения, что всё это больше напоминает бесконечную историю c меняющимися декорациями, где создатель ничего толком не меняет, пытаясь в меру своих сил отразить происходящие вокруг события. Можно ли назвать “Холодный дом” попыткой написать историю в духе “женских романов”? Опять же нет. Книга настолько пропитана самим Диккенсом, что невозможно пытаться примешать сюда что-то иное, поскольку совершенно понятно – такое творчество нельзя разбавить: оно наработано долгим кропотливым трудом каждодневной работы над собой. Пускай, что такая работа не несла цели что-то изменить, ведь Диккенс был популярен и без этого, а значит нужно было писать в том же духе. Этим Диккенс и занимался.

Жаль, нет центрального отопления. Жаль, нет в книге зимы. Жаль людей, чья книжная полка не раз ломалась от полного собрания сочинений Чарльза Диккенса – для них нужен отдельный стеллаж.

» Read more

Чарльз Диккенс “Дэвид Копперфилд” (1850)

Копперфилд – медное месторождение, если переводить с английского языка. Медь известна человечеству с древнейших времён: именно благодаря меди случился сперва бронзовый век, а позже наконец-то стало доступно золото. При всех своих положительных качествах, когда-то разработанное месторождение становится крайне токсичным для окружающей среды, отчего местная флора и фауна значительно преображаются. Что же хотел сказать Диккенс читателю, одаривая персонажа такой фамилией, говоря в предисловии о частичной автобиографичности романа? Может – он с юности впитывал в себя всё как губка, став в итоге тем, кем его сделало окружение и те жизненные ситуации, наложившие отпечаток на характер? Пройдя этап бронзы и отскочив от этапа железа, Диккенс уподобился золоту – такая банальная истина, вытекающая из заданных условий писателя. Осталось только понять, зачем после себя было оставлять отравляющую душу библиотеку чрезмерного количества текста.

Тяга Диккенса к большому количеству слов видна сразу. Для этого не надо ставить стопкой всего его книги, чтобы они достигли высоты, наверное, в несколько метров. Такой вывод следует уже из самих названий книг, которые переводчики предпочитают сокращать до наибольшей степени возможного благоразумия. Не “Дэвид Копперфилд”, а “The Personal History, Adventures, Experience and Observation of David Copperfield the Younger of Blunderstone Rookery”, что никак тоже не “Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим”, как гласит иной вариант перевода названия. Не “Домби и сын”, а “Dealings with the Firm of Dombey and Son: Wholesale, Retail and for Exportation”. Конечно, это два самых ярких варианта. в остальных случаях Диккенс не был так щедр на названия, а чем дальше писал, тем более краткими они становились. Основательный подход к написанию книги – вот залог плодовитости Диккенса.

“Дэвид Копперфилд” объединяет в себе многие элементы творчества писателя, а также служит своеобразным романом, впитавшим в себя ровно всё то, что было написано до него. Практически, компиляция, что была переписана новыми словами, где события переставлены местами, немного подправлены герои, но в целом всё точно тоже самое. Будет читателю и сказ о горьком детстве ребёнка, оставшегося без родителей, и печальное повествование о плохих людях и противным человеческому пониманию условий содержания в пансионах. И так далее, и тому подобное. Упор, конечно, делается именно на молодые годы. Дальше всё опять же скатывается в сумбур, как бы не пытался Диккенс сам себя оправдать. Читатель не поверит писателю, который не до конца раскрывает секрет своего успеха, описывая молодое дарование, что скрывает от всех те книги, о которых пишет. Зачем же о них говорить – замечает сам Диккенс – если они стали популярными, то это в объяснениях не нуждается.

Единственное над чем Диккенс приоткрывает завесу – это сведения о существовании во времена его молодости разделения судов на светские и церковные, в коих дебрях главному герою нужно будет барахтаться бесконечно долгое количество страниц, участвуя в разбирательствах и припоминая различные смешные случаи из собственной практики. Всё это, безусловно, забавно и доставляет некоторое количество удовольствия, но выискать всё это в тех тоннах неограниченного количества диалогов ни о чём, где Диккенс даже не старался что-то рассказать, а просто продолжал переливать воду из стакана в стакан, забывая продвигаться вперёд. Что поделать – нужно было каждую неделю литературный журнал с очередной главой издавать, вот и прилагал Диккенс всё своё умение для поддержания нужного объёма очередного издания.

Автобиография Диккенса в виде “Дэвида Копперфилда” лишь частично сделала автора ближе… ничего нового не сообщив.

» Read more

Чарльз Диккенс “Домби и сын” (1848)

Возможно ли одновременное существование Чарльза Диккенса и потока сознания? Оказывается – такое не только может быть, но и очень ярко представлено на обзор читателя в книге “Домби и сын”, где Диккенс во многом напоминает себя раннего, но уже заметен регресс творческого потенциала, утратившего всякую связь с читательской потребностью, направленной на получение удовольствия или горького осознания от чтения новых сюжетных линий в мире насилия над детьми и на фоне общей социальной несправедливости.

В какой именно момент произошёл перелом взглядов на свой труд у Диккенса – сказать однозначно сложно. Если в первых книгах Диккенс был в меру лаконичен и старался поддерживать интерес читателя от главы к главе, то в “Домби и сыне” происходит размазывание сюжета по многим главам, не приносящего каких-то изменений и не дающего новых деталей для более лучшего понимания героев. Связь с читателем утратилась у Диккенса, давая простор его писательской мании, что в очередной раз страдает от еженедельных журнальных выпусков, когда хотелось кушать что-то, да и писать нужно было в обязательном порядке. Всё это породило стиль всего Диккенса, направленный не на обыгрывание чего-то действительно полезного и важного, а просто для заполнения нужного объёма определённого количества страниц. Печально, но таково реальное положение дел.

Любимая для Диккенса тема детей тут раскрывается не полностью. Взято несколько достаточно распространённых ситуаций: когда отцу семейства нужен сын, а рождается дочь; когда отец хочет видеть в своём чаде компаньона, а у того возникают собственные планы на жизнь; когда “неблагодарность” детей сталкивается с родительской волей; когда сюжет становится довольно мелодраматичным, но в целом весьма терпимым. У Диккенса уже нет тех зверских пансионов, с которыми читатель познакомился благодаря “Жизни и приключениям Николаса Никльби”, нет чрезмерно негативного образа ответственного за воспитание лица, нет нищеты и грубости на улицах, что едва ли не опровергает всё написанное ранее в “Лавке древностей” и “Приключениях Оливера Твиста”. Чарльз Диккенс в “Домби и сыне” отчего-то резко сворачивает с рельсов социальной несправедливости, уходя на поиски необыкновенных экзотических путешествий – в результате чего начинает путаться в сюжете не только автор, но и читатель, который тонет в потоке слов на середине пути, начиная внимать далее следующие чрезмерные выбросы философии Диккенса, которую только потоком сознания и можно назвать, как утратившую всю связь с одной конкретно взятой книгой.

Один момент Диккенс никак не может обойти стороной – он всегда даёт героям своих книг возможность восторгаться театром, а иногда и проявлять себя в роли актёров, что позволяет дополнить повествование n-ным количеством глав, от чего было приятно и Диккенсу получить дополнительных доход, устраивая отдых для своей фантазии, но и его современный читатель, надо полагать, был очень рад отдать свои честно заработанные деньги за выпуск свежей главы “Домби и сына”. Сейчас трудно представить такую ситуацию, когда читатель с нетерпением ждёт новых выпусков любимой книги автора, выпускаемой им по частям в течение нескольких лет. Вместо этого люди строят корабли, собирают марки, деньги и различную ненужную в быту мелочь, такую пленительную и, казалось бы, весьма нужную новоявленному коллекционеру. Таким и являлся читатель Диккенса, притягиваемый не сколько желанием читать, сколько в нём засело досадное чувство довести начатое до конца.

Всё сказано было по моему скромному мнению, разумеется.

» Read more

Чарльз Диккенс “Лавка древностей” (1841)

Читатель Чарльза Диккенса в каждой книге именитого автора всегда ловит себя на одной и той же мысли, когда находит в тексте мастера большой формы фразы о том, что герои принимаются за чтение неинтересных и скучных книг – в такие моменты читатель и не понимает, либо Диккенс бревна в собственном глазу не видит, или намекает, будто уж ты, читатель, держишь в руках правильную, да очень интересную книгу, и именно это выделяет тебя из множества других читателей, решивших насладиться совсем не теми книгами, отчего и страдают. Из одного произведения в другое – Диккенс продолжает заставлять читать своих героев самые гадкие книги. Зачем это и почему… давайте попробуем разобраться.

Диккенс в более раннем творчестве старался разоблачать особо больные темы современного общества, которые облекались в шутки, всеми понимались, но ничего для исправления ситуации не делалось. Именно Диккенс, если верить множеству его критиков, стал тем человеком, чьи слова стали очень серьёзно восприниматься в обществе. Всё началось с “Записок Пиквикского клуба”, где Диккенс не книгу писал, а скорее издавал журнал о своей жизни, стараясь отразить собственные мысли и наблюдения о свежих данных – а поскольку Диккенс изначально писал свои книги именно в форме журналов, где все выпуски подшивались и становились полноценным произведением, вес которого был довольно тяжёл, что не станет откровением для любого читателя, хоть раз державшего в руках одну из книг Диккенса. Были у него и небольшие произведения, вроде “Оливера Твиста”, да и собственно “Лавки древностей”, где Диккенс придумывал частичку сюжета, а потом выпуск за выпуском её раскрывал, наполняя разного рода приключениями. “Оливер Твист” касался строго проблемы беспризорных детей, а вот последовавший за ним “Николас Никльби” ещё более углубился в тему жестоких порядков при воспитании английского подрастающего поколения, которое, в набирающем обороты техническом прогрессе, становилось ненужным собственным родителям, терпя непотребства в зверских условиях специально созданных пансионов.

По идее, “Лавка древностей” должна была продолжить какую-либо тему, от которой Англия изнывала. Возможно, такую тему можно найти в сюжете, но чётко её выделить не получается, поскольку Диккенс сконцентрировался на множестве мелких, где-то им выисканных. Честное слово, больше толку читатель сможет для себя извлечь из цикла “Человеческая комедия” Оноре де Бальзака, описывавшего это всё со знанием дела, оставляя в душе читателя суровую печаль, если читатель осознавал всю проблему человеческой натуры. Хоть Диккенс и писал позже, но вдохновение, безусловно, он мог черпать и из творчества Бальзака тоже. Считать серьёзной историю девочки – чья жизнь зависит от дедушки картёжника и антиквара, старающегося даровать ей счастливую жизнь, уходя в запойное ощущение азарта, обрекая дитя на страдания – можно.

“Лавка древностей” становится отправной точкой в долгом пути страданий, которые предстоит преодолеть героям книги, где, не буду никого томить, счастья никто не обретёт – это тоже радикальное отличие от более ранних работ Диккенса, где справедливость просто обязана была восторжествовать. Слишком глубоко стал погружаться Диккенс, стараясь вызвать у читателя наибольшее количество неприятных впечатлений от суровой окружающей жизни, где, на самом-то деле, вообще нет никакой надежды на счастье, поэтому должно страдать все. Вот так и страдают хорошие и плохие. Достанется даже карлику-ростовщику, чья отвратительная сущность не стала подобной злой харизме счетовода-содержателя пансиона из “Николаса Никльби”, но всё-таки кто-то должен был поддерживать девочку с дедом в тонусе, гоня их к логичному концу любых людей, решивших уйти от кредитора в бега.

Чарльз Диккенс мог лучше проработать сюжет, но что-то ему помешало, отчего “Лавка древностей” не даст читателю никаких новых знаний, и источником переживаний она тоже не станет. К ней внимание читателей привлекает только её малый объём, который идеально подходит для знакомства с творчеством Диккенса – на этом её достоинства заканчиваются.

» Read more

Чарльз Диккенс “Жизнь и приключения Николаса Никльби” (1839)

У Диккенса книги заканчиваются хорошо, зато начинаются с горестей, плавно переходя в описание английской клоаки. Избери Диккенс другую тему для творчества, но его интересовал только быт низов, из которого он и черпал вдохновение. Обнажить социальные проблемы – это пытался делать Диккенс, оставляя все другие темы для любовных романов иных писателей. Впрочем, если взять английских писателей середины XIX века, да тщательно проанализировать их творчество, то приходишь к крайне неутешительному выводу: человек окончательно стал для другого человека волком.

Что такое Диккенс? Именно что! Диккенс – это диктофонная запись всего происходящего вокруг с тщательной фиксацией любого действия во всевозможных действующих плоскостях. В жизни много скучных бессмысленных моментов, на которые не принято обращать внимание. Диккенс был выше этого – он тщательно всё переносил на бумагу, “радуя” читателей многостраничными томами, в которых есть интересные сюжеты, но попробуй их отыскать среди завалов посторонних бесед героев книги на любые темы, которые только можно себе представить. Возможно, это лучше позволяет понять мысли людей того времени, но всему надо знать предел… Диккенс не знал.

Книга “Жизнь и приключения Николаса Никльби” касается детских пансионов, куда родители отдают детей, лишь бы те не мешали им спокойно есть еду, купленную на честно заработанные деньги. Таких дармоедов ссылают в пансион подешевле, чтобы забыть о ребёнке до его совершеннолетия. Довольно жестокая система, которая была востребована, поэтому процветала. Такую же тему можно найти в романе Шарлотты Бронте “Джен Эйр”, где главной героине пришлось хлебнуть много горестных неприятностей, принимая мир таким, каким он в то время являлся. Николас Никльби, к счастью, в детстве не горевал, поэтому не стал альтернативным продолжением похождений Оливера Твиста. Жизнь Николаса покатилась под откос уже в сознательном возрасте, когда, волей случая, он попал преподавателем в один из пансионов, где с ужасом увидел жестокие нравы, о которых можно говорить довольно долго, но лучше прочитать у Диккенса или, опять же, свериться с “Джен Эйр”. Вполне понятно, когда читаешь про отвратную еду, чуть лучше земли, поглощаемую лишь для того, чтобы отбить чувство голода. Также понимаешь экономию на всём, включая спальные места, когда на одной кровати спят впятером.

Многие читатели отмечают для себя очень неприятным директора пансиона. Он, конечно, крутился как мог, считая каждого ребёнка не за человека, а за определённое количество получаемых денег. Критики особенно любят обсуждать его персону, хотя в сюжете она и выделяется, но не является определяющей. Никто не станет оправдывать такого скупердяя, да он ничем и не отличается от остальных людей, что тоже не задумываются о делах вокруг, также никогда никого не считая за людей, а просто за цифры в статистике. Эту книгу можно легко переписать, просто заменяя некоторые слова и слегка корректируя текст, получится отличная острая и жестокая книга о реальности, которая во все времена будет повторяться и никогда не изменится.

Диккенс не был бы Диккенсом, если ограничивался одной темой. Впрочем, лучше бы он только одной темой и ограничивался. Когда приключения Николаса продолжатся, опять возникает желание закрыть книгу и дальше не читать. Вновь Диккенс выдыхается, начиная давить читателя бытом другой жизни, которая, честно говоря, вообще неинтересна. Кому же будет нужен этот театр и его гастроли, куда Никльби будет пытаться внедрить свой талант.

Как бы не было тяжело, но человек всегда принимает нынешние условия особенно болезненно. Не пытаясь заглянуть назад. Гуманизм XIX века всё-таки гуманней отношения к людям в средневековье, ещё более гуманней, нежели во времена древние. И даже гуманнее, нежели между первой и второй мировыми войнами. Сейчас каждый волен попирать свою несчастную долю, не задумываясь о прошлом. Если отказать себе в желании сравнивать, то всё покажется действительно ужасным.

» Read more

Чарльз Диккенс “Приключения Оливера Твиста” (1839)

Самое трудное при написании книги, как и в любом другом деле, грамотно продолжить и закончить начатое. Поймав вдохновение, налетаешь на глухую стену отчаяния. В стихотворении не можешь выразиться дальше четвёртой строчки, понимая всю бестолковость ситуации. Красивый зачин губит попытка создать адекватное первоначальным порывам продолжение. Не идёт дело – стоит процесс – автор пытается извернуться – наполняет объёмом – уходит в сторону – развивает другие линии – отчаянно ищет средство для заполнения пробелов. Первые две книги Диккенса написаны таким образом. Не знаю, как у Диккенса складывались дела дальше, но “Посмертные записки Пиквикского клуба” и “Приключения Оливера Твиста” имеют все черты благостного увлекательного начинания и абсолютной пустоты в середине повествования. Терпение иссякает, взывать к совести автора бесполезно. Не забывайте, что Диккенс писал книги подобно периодическим газетам. Его произведения и являются периодическими газетами. Хочешь жить и хорошо питаться – зарабатывай деньги. Не получается продумать до конца – пиши как получается. Обиден такой подход к литературе. Возможно, дальше у Диккенса всё будет лучше – ведь “Приключения Оливера Твиста” только вторая его книга.

Как я уже сказал – начало прописано превосходно. Диккенс сам говорит о том, что ему противно облагораживание преступников. Он не развивает тему на примерах, но ведь мы прекрасно знаем, как под пером писателей благородными становились самые махровые злодеи. Диккенс решает изменить ситуацию, показывая жизнь дна общества с истинной стороны. У него это вполне получается. Только слишком Диккенс упорствует, описывая дно, опуская дно ниже дна. Слишком он категоричен, перекручивает во многих моментах. Там, где у него хороший – очень хороший, там и злой – очень злой. Раз за разом поражаешься несчастливой доле Оливера Твиста. Бедного мальчика жизнь постоянно ставит на колени перед неразрешимыми дилеммами, лишая парня надежды на светлое будущее.

В грязи Диккенс находит неогранённый алмаз. Этот драгоценный камень не смогли сломить обстоятельства – он хлопал глазами и желал иного исхода. Известно, что окружающая обстановка влияет на человека самым сильным образом. Но Оливер выше этого – в его крови играет благородство и понимание неправильного устройства мира. Он не станет воровать, он не будет убивать, он с трудом станет просить милостыню, но с жадностью станет есть протухшее мясо и ластиться под доброй ласковой рукой. Есть что-то в нём от плута, только Диккенс слишком идеализирует мальчика, рисуя ему лучшую судьбу. Хотя, если начал о шпане рассказывать, то выводи его на кривую дорогу, ведущую к площади городского палача. Вместо этого, перед нами Маугли городских джунглей и будущая версия благородного Тарзана с непомерными амбициями, но об этом Диккенс читателю не расскажет. И хорошо! Продолжать читать приключения Оливера Твиста было бы просто невыносимым занятием.

В благополучный исход надо верить до самого конца, возможно о вашей жизни тоже кто-то пишет.

» Read more

Чарльз Диккенс “Посмертные записки Пиквикского клуба” (1837)

“Посмертные записки Пиквикского клуба” – это сатира на злобу дня, это юмористическая программа с разбором недавних событий, которые поражают своей глобальностью, если не курьёзностью. Жизнь всегда преподносит моменты, о которых хочется поделиться своим мнение. Именно такого рода стали “Записки” за авторством Чарльза Диккенса, они полное отражение обыденности Англии середины XIX века.

Диккенс был журналистом. Только с такой точки зрения стоит подходить к пониманию его первой книги, издаваемой в виде периодики, приходящей людям по почте. Несколько глав в месяц на протяжении нескольких лет создали вокруг книги культ, а сама книга стала важной частью жизни англичан. Диккенс писал под псевдонимом Боз. Наверное, всегда удобнее прикрыться иным именем, чтобы избежать излишнего ажиотажа вокруг себя. Злобная сатира не способствует спокойному существованию, всегда найдутся люди с плохими намерениями, стремящиеся защитить честь страны любыми способами, даже радикальными.

“Записки” не имеют единого сюжета, они представляют из себя набор историй. Разобраться в событиях не совсем просто. Язык написания не из лёгких, повествование не всегда увлекательное. Каждый найдёт своё. Однако, что в XIX веке, что в веке XXI – ничего не изменилось. Сохраняется такая же подковёрная борьба среди политиков, партии также мало различимы между собой, споря и упираясь друг с другом ради спора и упирательства. Купленный на улице пирожок с мясом или шаверма в добром киоске-дёнере не обязательно содержит в себе свинину, говядину, курицу или баранину, а вполне может содержать собачатину или кошатину. Посещение Диккенсом психиатрической лечебницы, либо кладбища, также находит отражение в “Записках”.

По “Запискам” можно исследовать человека. “Записки” сами по себе являются энциклопедией жизни, где есть многие моменты, о которых мы все смеёмся и которые обсуждаем узким кругом, но которые подвергаются жестокому осуждению при массовом освещении. Английского юмора, как такового, в книге мало. Есть один персонаж, выдающий хохмы, что содержат в себе внутренние противоречия. Это пожалуй самое яркое во всей книге.

“Записки” – книга разноплановая. Она не каждому по зубам, но ознакомиться с ней желательно. Тонкая литературная сатира лучше туалетного мусора с голубых экранах. Тут всё-таки есть высокое, что поймут люди образованные.

» Read more