Виктор Пелевин «KGBT+» (2022)
Пелевин хорошо начинает, но плохо заканчивает. Это кажется за констатацию особенности творческих изысканий писателя, но и может восприниматься в общем, касательно едва ли не всего, к чему проявит интерес читатель. Который уже роман получается так, что Пелевин хорошо начинает, проваливается и дописывает по принципу необходимости. Можно подумать и так, как по мере написания, Виктор складывает очень даже симпатичный фрагмент текста, считая его достойным быть поставленным в начало повествования. Поэтому, словно бы из пустоты, рождает прекрасное творение авторской мысли, способное взбудоражить читателя, дав ложную надежду на возможность прикоснуться к восхитительному. Однако, понимая, какой писатель перед ним, читатель знает, насколько ложными могут быть его представления, узнаваемые им посредством ознакомления со вступлением. Неизбежно возникнет нечто, портящее абсолютно всё. Как в данном случае — танцы вокруг страданий по нейрострапону.
А как всё великолепно начинается. Молодой японец, солдат императорской армии, служит переводчиком в Бирме во время Второй Мировой войны. Будучи буддистом, приверженцем Большой колесницы (Махаяны), он обретает учителя среди местных жителей, приверженцев Малой колесницы (Хинаяны). Какое из верований ближе к воззрениям Будды? Японец понимает — первые записи появились спустя пятьсот лет после смерти его бренной оболочки. И первыми это постигли приверженцы Хинаяны. В ходе бесед японец узрит в учителе не просто человека широких познаний, а одно из перерождений того, кто жил с Буддой в одно время. То есть обладает информацией непосредственного очевидца. Теперь учитель предлагает японцу познать сущность бытия, в том числе переродившись через прошлое, получая возможность заново родиться, причём в любом времени и пространстве. Внимая столь одурманивающему сознание повествованию, когда магия востока окутывает душу читателя, пленяя и завораживая, Пелевин совершил ритуальное самоубийство излагаемой истории. Виктор уничтожил всё, ради чего читатель мог продолжать знакомство. Как ушат на голову — возвращение в сюжет прежде им написанной книги, где фигурировали сражающиеся секс-куклы под видом вселившихся в них великих воинов древности. Ну и, опять же, те самые танцы вокруг страданий по нейрострапону.
Не лучше ли всё оставить в форме рассказа? Или написать цикл рассказов? Ведь Виктор Пелевин умеет это делать. Такого рода книга могла войти в золотой фонд литературы, помочь добиться большего признания и наград. Но Пелевин словно пишет на западную аудиторию. Это там — в Европе и Америке — любят примечать всё дурно написанное, принимаемое ими за высокую литературу. Неважно, что ту литературу едва ли не сразу забывают. Свой кусочек славы писатели, как правило, успевают отхватить. Да вот Пелевин идёт неравномерной поступью. Что читателю из России кажется за прекрасное и восхитительное — речь о вступлении, — то отвратит европейского и американского читателя. Тут надо тогда позиционировать себя иначе, рассказывая историю с середины или конца. Тогда получится обрести себя там, при этом рискуя быть потерянным для читателя из России.
В конечном итоге, обязательно наступит момент, когда за чередою не совсем понятных для читателя книг, наступит полное охлаждение к творчеству. Пелевин продолжает пользоваться авторитетом, заработанным им когда-то, когда писал неспешно и размеренно, не выдавая по книге каждый год. Кризис писательства для него тогда и случился, когда он поставил продуктивность в качестве основного приоритета. Зачем? Дабы читатель знакомился с танцами вокруг страданий по нейрострапону? Может на первый раз это и покажется забавным и смешным. В следующий раз — докучливым и однообразным. Уж лучше бы японец из вступления шёл дорогой по пути перерождений, пусть даже в обратном порядке, пока не постигнет сущность бытия, быть может имея встречу с Буддой, или осознав, что он и был Буддой, и даже более того — японец и есть изначально тот, кем должен быть, являясь очередной аватарой Вишну.
Вместо всего этого — танцы вокруг страданий по нейрострапону.
Автор: Константин Трунин
В очередной книге Отесса Мошфег пошла по прежде проторенному пути, представляя читателю ещё одного социопата. Настолько отвратительного, что непонятно, каким образом с ним соглашались взаимодействовать окружающие. Может такое возможно лишь в «благословенной» Америке? Кому доставит удовольствие, когда с тобой коммуницирует человек, от которого смердит за километр? Пусть Отесса опустила данный момент, дозволяя читателю видеть просто немытого человека, вовсе забывающего смотреть в зеркало. То есть какой должна быть реакция, если к тебе обращается женщина, явно грязной наружности, к тому же с остатками присохшей к лицу пищи? Надо полагать, автор умолчала о той самой пище, может уже когда-то переработанной, извергнутой и… Но Отесса ссылается сугубо на присохшую зубную пасту. Увы, читатель способен видеть ему сообщаемое между строк. Однако, у всего этого, конечно же, есть благоприятная для восприятия мораль.