Tag Archives: сатира

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть III” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Широта души Салтыкова всегда прощала простого человека, являвшегося в его глазах жертвой действующей политической системы. Верил ли сам Михаил в им рассказываемое? Не асоциальные личности отбывали наказание в исправительных учреждениях, а в основном мученики, аки агнцы божии, согласившиеся принять испытание за греховность человеческих побуждений. Но так и должно быть для истинного христианина, своей жизнью доказывающего право на рай после смерти, дабы быть по правую руку от Христа. Салтыков настолько категорично не смотрел на должное каждому бытие, он только порицал чиновничий аппарат, в нём одном видя причину страдания людей, принесённых в жертву обстоятельствам.

Само собой, есть “Талантливые натуры”, своей жизнью доказывающие право на проявление народной смекалки и хитрости, пусть и совершаемой по доброте сердечной. Это не отменяет преступности проделываемых ими мероприятий. Ежели не желает человек спокойно созерцать действительность, тогда он должен принять положенное ему наказание. Но Салтыков таковыми восхищается. Особо он выделил четверых, написав о каждом по очерку: “Корепанов”, “Лузгин”, “Владимир Константиныч Буеракин” и “Горехвастов”.

Предпоследний раздел называется “В остроге”. Михаил описывает истории, услышанные им в оном месте отбывания наказаний. Перед этим он обозначает отношение людей к арестантам вообще. Человек, попавший в заключение, становится в обществе подобием прокажённого. Хоть вина его и будет искуплена, полноправным он себя ощущать более никогда не сможет. Чтобы оное мнение подвергнуть сомнению, Салтыков привёл рассказы сомнительного содержания.

Допустим, отбывает наказание человек, зарубивший топором девушку. Поступил он так не зла ради, поскольку не стерпел её недоступности. С другими она позволяла вольности, ему же отказывала. Вроде бы и нет теперь вины на нём, как то пытается поведать Михаил, и всё равно сидеть данному человеку, словно он совершил осознанное преступление. Прочие проступки описываются в сходной манере. Выходил Салтыков из острога с ощущением опустошённости от российских законов. Читатель же видит в том мягкосердечие Михаила, слишком доверчивого для своего рода деятельности.

Закрывает “Губернские очерки” раздел “Казусные обстоятельства”. Салтыков продолжил оправдывать людей, приведя для лучшего понимания историю “Старец”, о человеке, что всегда уходил с насиженного места, когда туда приходили люди. Не мог он терпеть возводимые ими порядки, желая жить собственными представлениями о должном быть. Самое удивительное, люди стремились именно к нему, привлечённые его бытом, пока кому-то из них не приходила идея начинать менять хорошо устроенный уклад. Потому и уходил старец, не имея желания бороться, когда проще всё начать заново.

Воззрения Салтыкова становятся более понятными по очерку “Первый шаг”. Не мог Михаил в обвиняемом видеть виновного, так как у каждого преступления есть оправдывающие поступок мотивы. Понимавшие ход мыслей Салтыкова, говорили о нём, сравнивая с Макиавелли. Впрочем, говорить о применение сего повествования непосредственно к самому Салтыкову – неправильно. В продолжении истории от первого лица читателю представляется некий неизвестный персонаж, выросший в тяжёлых условиях и трудившийся в среде чиновников, подставлявших друг друга. Требуется понять, почему главный герой стремился оставаться честным, избегая любого нарушения закона. Сможет ли он преодолеть себя и не совершить первый шаг к моральному падению? Возможно ли, чтобы имея шанс получить взятку, он от неё отказался? И не съедят ли его за свойственные ему принципы? Угодные только ему и никому другому.

Вместо эпилога представлен очерк “Дорога”. Салтыков прощается с местом ссылки, возвращаясь домой. Он наконец-то примется за плодотворный литературный труд.

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть II” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Задав основную тему для очерков, Салтыков в дальнейшем позволил себе прочие сюжеты, обычно остающиеся без пристального внимания. В самом деле, так ли часто люди проявляют интерес к каликам божиим, богомольцам и проезжим, если их присутствие ничем не мешает? Михаил решил напомнить о их существовании, о чём в столице могли позабыть.

На страницах “Губернских очерков” рисуется “Общая картина”. Салтыков обозревает положение в деталях, дополняя повествование примерами, вроде историй отставного солдата Пименова и Пахомовны. Кто-то собрался пешком до Святых мест дойти, а кому-то и без дополнительных духовных подвигов ад мерещится. Всему определяется должный фон, служащий основой для рассказов о семействе Хрептюгиных и о госпоже Музовкиной.

После описания положения религии в провинции, Михаил допустил необходимость представить виденное им в качестве драматических сцен и монологов, собрав написанные пьесы в четвёртом разделе. Вполне логично видеть, что первое произведение “Просители” касается чиновничьей темы, к тому же с острым социальным подтекстом: в суд подаётся жалоба против еврея.

Пытаясь разбирать очерки Салтыкова, понимаешь, далее заглавных работ проявлять интерес не имеет смысла. Оставленные Михаилом наблюдения подойдут желающим узнать быт периферии, восполнив пробелы в знаниях. Однако, понимая особенность мировоззрения Салтыкова, можно получить ложное представление о былом. Излишне Михаил показывал действительность, выискивая и прославляя эпизоды человеческих недоразумений. Это не отменяет их существование, но выставляется таким образом, будто живущие на страницах персонажи воплощают собой привычных для России людей. Читателю словно приятно думать, насколько плохо всё кругом, как удачно это выразилось в прозе Салтыкова. И пока он думает так, окружающие его люди стараются тому соответствовать.

Нужно понимать и возраст Михаила. Вернулся он из ссылки будучи тридцатилетним. В нём ещё не сформировался негативизм, он лишь таил недовольство от происходящего в провинции. Потому его соображения, вроде честный тот, кто является бедным, высказанные в “Выгодной женитьбе”, являются предвестником жестокого высмеивания обыденности. Сам же Салтыков пишет монолог “Скука”, ощущая то же чувство, начинающее преобладать у читателя. “Губернские очерки”, изначально высмеивая, стали переходить на оправдательные ноты. Если к чему и была претензия у Михаила, то только к знакомому ему кругу исполняющих функции власти людей.

Пятый раздел “Праздники” совершенно не получился. Не умел Салтыков говорить о радости. А вот шестой раздел “Юродивые” выделился очерком “Надорванные”. Наконец-то Михаил показал собственную человечность, выступив перед читателем в виде лица, находящегося в сомнениях: действовать согласно закона или показать присущую ему человечность. Читатель хорошо его понимает. Салтыков должен решить, как поступить с задумавшими поджог крестьянами, решившимися на такой поступок из желания быть сосланными в Сибирь, где им позволят обвенчаться. От Михаила зависело, какое определить для них наказание. Сослать в Сибирь их он не мог, но прояви сочувствие, сделай для людей ими желаемое, как дальняя дорога обеспечена. Читатель обязательно задумается, насколько оправдано потворствовать делающим злое дело, добиваясь тем личной выгоды. С какой стороны на это посмотришь, с той и рассудишь.

Опять же, в Михаиле интерес просыпался, когда повествование касалось его непосредственных обязанностей, тогда как прочее оказывалось изложенным весьма посредственно. Что же он желал поведать читателю в очерках “Неумелые” и “Озорники”? Если и важное рассказывал, оно забывалось, достаточно было ознакомиться с теми же “Надорванными”, примечательными именно авторской нерешительностью. Ведь читатель должен сам решать, кому следует довериться, без писательского на то указания.

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть I” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Сосланный в Вятку, Михаил Салтыков не вёл литературную деятельность. Он собирал материал, которым начал делиться с “Русским вестником” в 1856 году. Цикл наблюдений получил название “Губернских очерков”. Будучи объединённым в одно издание, был разделён на девять разделов. “Прошлые времена” и “Мои знакомцы” стали проводниками в мир провинции, приковав внимание столичного читателя к быту ставших далёкими для него проблем.

Далёкими проблемы стали из-за их удалённости. В самой столице сохранялись точно такие же порядки. Но в губерниях, далеко располагающихся от монаршего внимания, происходил подлинный беспредел. Салтыков мог оный лично наблюдать, если не приукрашивал действительность. Огорошить обывателя у него получилось двумя рассказами от лица подьячего, видевшего творимые чиновниками самоуправства.

Причина начала публикации откровенных рассказов объясняется не столько чувством безысходности Салтыкова и его желанием высказаться о наболевшем, сколько смертью Николая I за год до того. Ежели ранее за незначительное свободомыслие ссылали на поселение, как то уже однажды случилось с Михаилом, то теперь в стране позволялось открыто высказывать недовольство.

Только время идёт, а российский чиновник не меняется. Оный сложился задолго до того, как о том хотелось бы думать. Более можно сказать, чиновник в любой стране старается найти выгоду прежде всего для себя, поэтому нет смысла заниматься самобичеванием. Винить следует человека вообще, склонного допускать наплевательское отношение к работе, используя её для реализации собственных потребностей. И если кому-то достаётся место начальника, редкий народный избранник не станет пользоваться даваемыми им преимуществами.

Вот и у Салтыкова на страницах “Прошлых времён” показываются наиболее вопиющие случаи, имевшие некогда хождение и в ином виде встречающиеся сейчас. Например, чиновники могли проиграться в карты, восполняя убывшие средства за счёт населения, устраивая дополнительные поборы, якобы на нужды царя. При этом понятно, если о таковой деятельности чиновников кто прознает, тогда не сносить им головы. Поэтому о завтрашнем дне действующие лица очерков Салтыкова не думают, главное в настоящий момент удовлетворить возникшие прихоти.

Находчивым везде даётся дорога. В тексте приводится случай практически честного отъёма денег у людей, не желавших участвовать в качестве понятных при осмотре трупа. Русский человек оставался крайне впечатлительным, из-за чего готов откупиться, лишь бы не присутствовать на столь неприятной для него процедуре. Знавшие о том чиновники не чурались собирать плату за отказ от участия в оном мероприятии. Надо ли говорить, что если преступник имел возможность оплатить “невнимательность” чиновников, то он так и делал? Остаётся предполагать, каких мер потребовал Александр II для проверки информации, ставшей известной благодаря стараниям Салтыкова. Видимо, слетело много чиновничьих голов, либо множество оных ещё больше озолотилось, так как на взятки вышестоящим деньги собирались всё с того же населения.

Очерки “Обманутый подпоручик”, “Порфирий Петрович”, “Княжна Анна Львовна” и “Приятное семейство” составили второй раздел. Это скорее сплетни, коими Салтыков решил поделиться с читателем. Ими он разбавил первоначально сообщённый негатив, показав, будто бы и в провинции живут стоящие люди, достойные не порицания, а всяческого уважения.

Некоторые наблюдения Салтыкова кажутся занимательными. Например, хороший человек пьёт водку по той причине, что ему в организме её не хватает, а в плохом её итак переизбыток. Есть в губернии люди, обходящиеся без взяток и решающие проблемы за счёт умения находить подход к населению. Некоторым дамам за тридцать не помешало бы мужа завести, взамен умершего, дабы зазря не пропадали.

Одно сказать можно точно – категоричность заявлений допустима, если будут приводиться примеры обратных человеческих поступков. Дав представление о людях без совести, покажи человека с высокой моралью. Салтыков так и поступил. Но читатель видит более отрицательные примеры, уже серьёзно не воспринимая возможность существования действительно благородных человеческих качеств.

» Read more

Ильф и Петров “Двенадцать стульев” (1927)

Ильф и Петров Двенадцать стульев

Бороться и искать, товарищи. Не боясь провала, ибо будущее не за горами. Но и в горах случается попасть впросак. Особенно в тех случаях, когда жизнь берутся отразить такие писатели, каковыми стали для действующих лиц “Двенадцати стульев” Ильф и Петров. О чём они рассказали? Про амбиции эмигрантской аристократии, желавшей вернуть оставленное в России имущество. Но как его вернуть, если всё уже освоено и пущено на строительство Советского государства? Оказывается, остались потаённые места. Так за чем дело стало? Вперёд на поиски! Только опасайтесь авторов произведения – они не станут подыгрывать прежним хозяевам Империи.

Ильф и Петров с первой станицы размышляют о бренности бытия. Человеку в действительности всегда требуются только два специалиста – цирюльник и служитель похоронного бюро. Соответственно, первый стрижёт, бреет волосы и рвёт зубы при жизни, а второй – после смерти. Как не планируй время, а когда-нибудь того и другого придётся обязательно посетить. Но до той поры минует нужное количество лет, наполненное разными событиями. Например, на смертном одре тёща может признаться, что на утраченной Родине остались драгоценности, спрятанные в одном из двенадцати стульев. Кому-то идея о похожем придёт в голову, и он задумает написать об этом книгу.

Именно так, методом случайностей, Ильф и Петров нащупали путь к рассказу о приключениях в Советском государстве. Осталось реализовать замысел. На первый взгляд трудно мыслить, ни на что не опираясь. С другой стороны, достаточно изредка размышлять, поскольку финальная цель заранее обозначена. Остаётся отправить какого-нибудь героя за стульями. Лучше отправить сразу двух. Кого? Допустим, законного наследника и эксцентричного священника. Прочее дополнит повествование, ведь впереди много объектов, главное не обнаружить искомое в последнем.

К сожалению, стульев много. Искать каждый из них – занятие муторное. Как же заполнить будни действующих лиц? Ильф и Петров придумают им необходимое, порою значительно отвлекаясь от основной сути повествования, начиная грешить тем, что свойственно начинающим авторам. Вместо лаконичного сюжета, авторы погрузили читателя в тщательное описание передвижений, понимаемых внутренне, но не принимаемых буквально. Допустимо описывать каждый шаг до определённого момента, не сбиваясь на полушаги.

Ильф и Петров сбиваются. На страницах появляется множество лишних моментов, которые допустимо обойти вниманием. Тогда произведение превратится в целенаправленное движение, лишённое сопутствующей шелухи. Если авторам желалось показать развитие трамвайного или шахматного дела в России, то почему бы не создать отдельную историю об этом? Читателю могло быть интересно, пока же он чаще скучает, внимая лишним деталям.

Какова же основная лишняя деталь? Ильф и Петров не определились, кому быть главным героем произведения. Законный наследник и священник выступают на равных правах. Их поиски движутся параллельно, иногда пересекаясь, но окончательно расходясь, обозначая поворотный момент, требующий кого-то из них забыть. Впрочем, помимо амбиций эмигрантской аристократии, Ильф и Петров осознанно показали тщетность интереса служителей культа. Негоже тем и другим претендовать на ими утраченное. Поэтому остаётся смириться с двойной сюжетной линией, требовавшей обязательного воплощения на страницах произведения.

Искомый стул будет в итоге найден. Кому он достался – читатель должен догадаться без дополнительных подсказок. Не пойдёт народное достояние на воплощение мечтаний о личном благосостоянии. Представленный на страницах “Двенадцати стульев” исход желалось видеть воплощаемым и тогда, когда советская власть пала. Живи Ильф и Петров в наше время, то стул обязательно бы достался иным лицам, ибо для понимания этого достаточно оторваться от книги и посмотреть вокруг себя.

» Read more

Михаил Булгаков “Театральный роман” (1937)

Булгаков Театральный роман

Человек писал книгу, потом решил перестать её писать, после вовсе не думал о ней, зато потомки с воодушевлением взялись видеть реальность там, где автором подразумевался лишь абсурд. Булгаков сразу сказал – он рассказывает от лица профана, толком не представляющим театральную жизнь. Коли так, то доверимся непосредственно сказанному. Серьёзное отношение к творчеству излишне провоцирует лиц к нему склонных до самоубийства, потому нужно постараться быть проще, и проще смотреть на творчество других.

Перед читателем “Записки покойника” – другое название “Театрального романа”. Сразу ясно, автор записок уже умер. Как становится известным от рассказчика – наложил на себя руки, спрыгнув с моста. Описание обстоятельств получения рукописи, интерес к судьбе её незадачливого автора – самое цельное, выделяемое из повествовательной канвы. Прочее – яд, вредный для посторонних лиц. И так как сей труд стал достоянием общественности – нужно постараться не отравиться авторским сарказмом.

Дальнейшая суть произведения – никто не понимает будущего покойника. Он вроде делает правильно, но никого это не устраивает. Всё начинает казаться абсурдным, когда логически верное отрицается. Привязать к особенному мировосприятию работников театра – не получается. Просто кто-то сошёл с ума, либо у него превалирует чрезмерное отношение к собственной личности. Как в такой обстановке самому не тронуться? Потому главный герой и пошёл на решение, казавшееся ему самым очевидным.

Не стоит излишне разбираться в происходящем на страницах, как и искать адекватных действующих лиц. Люди живут личными интересами, пытаются наладить уважительное отношение к ими делаемому, всё прочее им безразлично. Если у кого лопнет терпение внимать написанному или не получится усвоить события, то нужно вспомнить об истории самого произведения – тогда всё станет гораздо понятнее.

Безусловно, без надобности к недописанной работе Булгакова читатель не притронется. Нужно иметь причину. Например, задавшись целью познакомиться с ещё некоторыми трудами Михаила Афанасьевича, помимо “Мастера и Маргариты”. Либо иная цель – понять театральную кухню, ежели найти смысл в ней не получается. Другая цель – что-нибудь почитать о театре. Какие ещё могут быть цели? Просто по совету, а то и наперекор мнению какого-нибудь критика, толком не разъяснившего, чем ему не угодил “Театральный роман”.

И вот книга в руках читателя. Он ознакомился с предисловием автора, понял, что держит в руках сразу две книги. Одна – “Записки покойника” неизвестного ему писателя, вторая – “Театральный роман” Булгакова. Они оказались под одной обложкой, обе отредактированы непосредственно Михаилом. К удивлению, книгу следует считать дописанной, так как добротное произведение всегда предоставляет читателю право самому предполагать, чем всё в итоге закончится.

А дабы читатель прикипел к “Театральном роману, Булгаков поступил тем же образом, каким озадачился Чернышевский в “Что делать?”, то есть убил человека, тем привив интерес. Странно думать, чтобы читатель загорелся узнать об истинной причине самоубийства автора “Записок покойника”, ведь она читается между строк. Да то и не имеет к повествованию существенного отношения. Булгаков высмеивал театральные порядки, чем и обеспечил читательское внимание.

Не станем поступать подобно Михаилу – не оборвём мысль на интересном месте. Подведём внимание к заключению. Более сказанного поведать не получится, не разбирая сюжет на составляющие его элементы. Таковой задачи не ставилось, ибо отношение к повествовательной канве было сразу обозначено. Из текста усвоено, что не зря Булгаков оставил произведение недописанным. Он выговорился, излил обиды на бумагу и успокоился. Нужно уметь смиряться с неизбежным.

» Read more

Иван Крылов – Журнальная проза (1792-93)

Крылов Журнальная проза

С 1792 года Крылов выпускал журнал “Зритель”, тогда же он привлёк к себе внимание властей, устроивших в типографии обыск. Причиной послужила обличительная сатира, которую Иван продолжал использовать в творчестве. Он уже этого не скрывал, открыто говоря, как надо писать, чтобы массовый читатель думал об одном, а вдумчивый – внимал истинному смыслу предложенного для его внимания текста: описывая порядки Пекина, говоришь в действительности о нравах Петербурга, или описываешь жизнь зверей, подразумевая происходящее в человеческом обществе. Но не в этом власть усмотрела угрозу. Крылов прямо сказал, что богам нет нужды отдавать почести, поскольку они того не заслуживают, не оправдывая возложенных на их плечи обязанностей.

По 1793 год Крылов опубликовал следующие повести, рассказы и статьи: Ночи; Речь, говоренная повесою в собрании дураков; Рассуждение о дружестве, Мысли философа по моде, Похвальная речь в память моему дедушке, Каиб, Похвальная речь науке убивать время, Похвальная речь Ермалафиду. Иван старался привлечь подписчиков, поднимая важные темы. Он создавал резонанс.

Если кто думает, будто говорить правду необходимо, то пусть он узрит результат деятельности Крылова. Откровенный разговор с читателем навлёк на Ивана негодование властей. Ранее “Почта духов” дала верное направление мысли, не перейди после Крылов грань дозволенного. Позже он поймёт, каким образом излагать правду так, дабы не наживать врагов. Одно “Но!” мешает – разговор аллегориями каждый истолкует на свой лад. Лучше смириться и согласиться хотя бы на такое восприятие творчества, нежели остаток жизни провести в дали от способных тебя понять людей.

В кармане у писателя пусто – серчает Крылов. Ему могут обещать золотые горы или статус божества на Сириусе, желудок от того едой не наполнится. Остаётся творцу прозябать на Земле и кормиться обещаниями близ принадлежащих ему сокровищ. Единственная напасть способна более прочего отравить жизнь – жена, чьё влияние на мужа станет равносильно божественному. Поэтому Крылов предпочитал не серчать, работать за обещанное ему кем-то вознаграждение, будто будет писать только правду. Реальность такова, что правда не приносит средств к существованию, оставляя писателя постоянно голодным.

Умел Крылов обличать общество, воспевая его порядки. Говорил он о том с присущим ему едким сарказмом, что становится сразу понятно, стоит пройтись по предложенным Иваном пунктам. Не стоит лишний раз вспоминать укор в сторону петиметров – эти галломаны всё равно не поймут, отчего их поведение воспринимается подобием дурачества. Итак, чтобы прослыть разумным, надо поступать неразумно: человек родился поедать другими заработанный хлеб, теперь он должен шутить на запретные темы предков и выставлять в неверном свете умных мужей, должен уметь убивать время игрой в карты, возносить какого-либо одного писателя (при незнании его творчества), стараться быть забавным и не думать о содержимом речей, говорить словами других, будто они твои.

В пример вышеозначенного Крылов приводит похвалу Ермалафиду. Сей литератор исписывал листы ради самого процесса. Он не знал правил грамматики, идеи брал у всех подряд, порою просто переписывая и представляя текст от своего авторства. Может быть Крылов кого-то конкретного подразумевал? О том остаётся теперь гадать. Важен сам факт дошедшей до нас похвальной речи. Ныне таких людей принято называть графоманами, и даже можно привести яркие примеры писателей, использующих для задействования собственного творческого процесса иные произведения, которые они сводят под собственной обложкой. Некоторые из них это делают приятным для глаз, другие не считают нужным переработать текст в должном объёме для хоть какой-то видимости оригинальности.

» Read more

Иван Крылов “Почта духов” (1789)

Крылов Почта духов

Стремление Ивана Крылова к нравоучениям заметно с ранних работ. Ярким примером тому является периодическое издание “Почта духов”, написанное в сорока восьми письмах. Волшебнику Маликульмульку приходят послания от духов земли, воздуха и воды, а также от Астарота и Эмпедокла, раскрывающие перед читателем нравы людей. Под воображаемым миром читатель должен понимать происходящее на самом деле, а не плод фантазии некоего фантазёра-секретаря волшебника. Крылов обличает пороки общества и укоряет власть, делая это от лица сказочных созданий, впервые за многие тысячи лет оказавшихся среди людей.

Гномы, духи земли, предстают перед читателем в первую очередь. Они являются посланниками ада. Им поручены задания Плутоном и Прозерпиной. Они отчитываются о выполнении, по прихоти Крылова, перед волшебником Маликульмульком. Гномы ничего не держат в секрете, рассказывая без утайки обо всём увиденном, сопровождая текст собственным отношением к встреченным ими глупостям. Посмеяться есть над чем: мода, литература, театр, лизоблюдство перед властителями, измены мужей добродетельным жёнам. Только шутки правдивы – смеяться приходится над самим собой. Ничего в человеке не изменяется, в каких бы условиях он не жил. Поэтому читателю надо удивиться неосведомлённости о том гномов, будто в аду они видели иные нравы среди умерших.

По именам духов можно судить о содержании их посланий. Если Зор и Буристон вызывают сомнения, то Вестодав пишет неизменно о происходящих в аду событиях. Сильфы, духи воздуха, в этом отношении проще: Дальновид говорит о людях вообще, Световид – о порядках в иных странах, лишь Выспрепар не был понят.

Создания воздуха видят в людях не внешнюю сторону жизни, о которой размышляют гномы, они смотрят в человека глубже. Легко отметить налёт философии в их письмах. От их посланий произведение Крылова принимает вид жёсткой сатиры. Поэтому ближайшее сравнение допустимо со сказаниями Джонатана Свифта о путешествиях Гулливера, только в случае “Почты духов” описание прямое, без использования аллегории. Крылов сразу обозначил интерес сильфов – краткость жизни людей, ненасытность их желаний, стремление к блаженству и к бесконечной вечности. В противовес легковесным нуждам человека духами воздуха предложено культивировать мизантропию, как единственное средство для спасения человеческих нравов от губящего людской род пустого времяпровождения.

Круг интересов Крылова был широк, поэтому в уста сильфов он вложил много размышлений. Чаще он осуждал сторонников жизни на широкую ногу, пользующихся этим молодых девушек, подражателей всему французскому – петиметров. Счастье в глупости, считал Крылов, ибо не знают глупые забот мудрецов. Чем заняты думы будущего баснописца, что заставляет его страдать от бездумного поведения других, то было причиной счастья тех, кого призывал он образумиться. Возникает вопрос – зачем думать о чём-то и от того страдать, если можно просто жить и ни о каких проблемах общества не задумываться?

Ондин Бореид, дух воды, поведал волшебнику Маликульмульку о бедах Нептуна и утонувшего мусульманина. Не осталось более морскому божеству места, чтобы он мог спокойно существовать. Человек распространил своё влияние повсюду, поэтому Нептуну остаётся негодовать и устраивать бури. Но часто этим заниматься нельзя, так как с поверхности воды сваливается на его голову ещё больше проблем, например в виде людей, расстроенных от несостоятельности их убеждений: после смерти нет того, что обещала им религия.

В переписке Астарота, Эмпедокла и самого Маликульмулька преобладает отражение порочности человеческих порядков. Есть чему поучиться у Крылова, если имеется желание добиться успеха. Придётся для того, в первую очередь, прогибаться под вышестоящих, а уже потом желать чего-то другого, когда финансы того позволят.

При жизни Крылова “Почта духов” спросом не пользовалась: третья часть труда не увидела свет. И ныне сей труд забыт. Пора вспомнить о действительно нужном наследии, способном показать обыденность с её действительной стороны.

» Read more

Повесть о Карпе Сутулове (конец XVII века)

Повесть о Карпе Сутулове

В числе прочих произведений, воспевающих хитрость русской женщины, находится “Повесть о Карпе Сутулове”. Суть отражённых в данной повести событий сводится к умению добиваться своего, воздавая по заслугам обидчикам. Изначально добропорядочные, знакомые люди оказываются не теми, за кого себя всем выдают, стоит обозначить перед ними слабость. Вместо помощи, которой от них ждёшь, получаешь грубые намёки на непотребные действия. Как с такими могла сладить добропорядочная женщина? Ей осталось их наказать.

Купец Карп Сутулов отбыл торговать на долгое время, оставив жене необходимую сумму, предупредив, что если не хватит, то она может попросить одолжить его лучшего друга. Разумеется, лучший друг оказался похотливым мужчиной, желающим обладать красавицей, вместо ожидания возвращения долга. Жене купца пришлось обратиться к духовному отцу, а после к архиепископу, от каждого получая однотипные предложения. Вместо вышеозначенных лиц жена купца могла обратиться к кому угодно, описываемое в повести от того бы не изменилось. Удивительно, как таковым не оказался чин, отвечавший за порядок. Думается, разрешить ситуацию помог бы и лучший друг, не окажись он среди тех, у кого жена купца пыталась одолжить денег.

Не стоит вспоминать о “Калязинской челобитной”, дабы ещё раз наступить на мозоль религиозных деятелей. Нужно смотреть на представленную ситуацию со стороны пострадавшей женщины, ни в чём постыдном до того никогда не бывшей замеченной. Искать способ наказать обидчиков она придумала скоро, никого о нём не уведомив. Воистину, похотливые мужчины выйдут из повести о Карпе Сутулове опозоренными. Прежде имевшие положительное о них мнение, они будут бояться огласки своих действий, что по их надменному поведению отчего-то не кажется людям очевидным.

Не зная о готовящемся наказании, каждый из них спокойно придёт к жене купца и будет требовать осуществления оговоренного. Читателю останется посмеяться над ними, насколько нелепыми они будут выглядеть впоследствии, когда план начнёт осуществляться. Впору вспомнить о венецианских драматургах XVIII века, долго запрягавших, чтобы после раскрыть перед зрителем, до каких нелепостей способен дойти человек, насколько он окажется в итоге смешон. Так и с попавшими в ловушку жены купца: им останется краснеть за похоть, хотя никто их не принуждал требовать непотребного от добродетельной женщины.

Если разобраться, то подобное поведение можно приписать любой героине древнерусских сказаний, как княгине Ксении из “Повести о тверском Отроче монастыре”, так и Февронии Муромской, охранявших добродетель и проявлявших снисходительное отношение ко всем мужчинам, смевших их желать. Не будет заблуждением, если считать хитрость русских женщин свойственной большинству героинь, чьё положение в сказаниях было одним из ведущих. Более того, жена Карпа Сутулова современниками сказителя воспринималась лучше, поскольку отражала собой близкий им дух времени.

Но не только хитрость воспевает сия повесть. Она порицает похотливые побуждения мужчин, намекая им, что расплата за вольное обращение с женщинами может стоить им занимаемого положения. А если и не будет стоить, то очернит ряд человеческих призваний, представив их в невыгодном свете. Особенно то наглядно показано на людях, чья духовность должна воспринимать очевидной, без отражения наличия подводных камней. Потому в повести два духовных лица и один купец, без задействования кого-либо ещё.

Добродетель всегда должна торжествовать, даже осуществляемая не самыми добродетельными способами. Никто не осудит сотворившего добро, каким бы способом его осуществления он не добивался. Так уж устроено наше с вами человеческое общество.

» Read more

Калязинская челобитная (1677)

Калязинская челобитная

Человеку всегда интересно, что происходит за монастырскими стенами. Согласно сложенным о монахах сказаниям, за стенами живут богоугодной жизнью: ведут себя скромно, отказываются от обильного употребления пищи, одеваются в худую одежду, постоянно пребывают в труде, ратуют за правду и не боятся за неё постоять. Какое ни возьми Житие – в каждом так. А на деле? Скромно монахи себя не ведут, обильно кушают, имеют богатую обстановку и правда их сводится к отстаиванию позиций церкви перед паствой. Безусловно, так поступает меньшая часть монахов. Большинство из них достойны поведать о их жизни в ещё одном Житии. Только не сегодня появилось негативное мнение о монашеской братии. Например, до нас дошла “Калязинская челобитная”, выставляющая напоказ большинство пороков.

Подобную челобитную монахи не стали бы писать. Это проявление народного творчества. Смешная история – не более того. Но, как известно, сатира для того и существует, чтобы смешно рассказать о проблемах. Получилось следующее: калязинские богомольцы бьют челом на архимандрита Гавриила архиепископу Тверскому и Кашинскому Симеону. В тексте челобитной ими перечисляются преграды, возводимые на пути их желанию весело проводить время. То есть, “Калязинская челобитная” представляет Житие наоборот. Всё, за что ратуют религиозные служители, становится для монахов наказанием. Среди них один истинно верующий – на кого они бьют челом. Без него калязинская братия давно бы спилась.

Так ли обстояло дело с Калязинским монастырём во второй половине XVII века? Время тогда было сложное. Православная церковь подверглась реформам Никона. Среди монашеской братии могли оказаться люди иных представлений об образе жизни. Может так оно и было. Не зря ведь на всю братию в Калязинской челобитной приходится несколько человек, ведущих праведную жизнь. Все они относятся к старшему поколению. А вот монахи последних поколений и подвергались распутной жизни.

Крик души молодых монахов понятен. Они желают утром спать, днём – отдыхать, ночью – беспробудно пить. Молиться они не хотят, работать не желают, звон колоколов их раздражает. Не будем оправдывать таких монахов. Вот только в челобитной они оговариваются о прежде живших в монастыре монахах, ведших разгульную жизнь, ныне изгнанных. Получается, после сей челобитной и этих монахов-жалобщиков изгонят. Неужели и им на смену придут точно такие же, ни в чём не достойные религии люди? Стоит предполагать, что проблематику содержания Калязинской челобитной требуется понимать глубже, нежели чью-то шуточную историю.

Какой следует вынести вывод? Придётся согласиться, среди монашеской братии существуют люди, о которых никогда не сложат Житие. Если подобных им людей в монашеской братии станет излишне много – это не понравится людям. Более того, “Калязинская челобитная” может оказаться нарицательным понятием для обличения религиозных деятелей. Нужно понимать, каких принципов должны придерживаться верующие православного толка. Ежели появятся расхождения с представлениями, тогда станет понятно, времена калязинских челобитчиков вернулись.

Особенно неприятно это осознавать в моменты, когда замечаешь перемены в православии. На что опиралась эта религия прежде, какой путь она прошла и сколько преодолела, чтобы в очередной раз вернуть прежде отобранное. Стоит повторить, к чему стремились религиозные деятели раньше: отказывались от мирских радостей и заставляли тело страдать. Похоже, наблюдая за жизнью церкви со стороны, ныне ситуация изменилась на противоположное понимание необходимого. Одно осталось неизменным – напор, с которым православные готовы были отставать воззрения. С тем же напором они добиваются покорения новых горизонтов. Каким же будет слагаться Житие о ныне живущих монахах?

» Read more

Михаил Булгаков “Собачье сердце” (1925)

Булгаков Собачье сердце

Почему бы не сделать из собаки человека? Когда-нибудь собака станет истинным другом человека, едва ли не равным ему по положению, а то и восстанет на человека, поменявшись с ним ролями – уже ей начнут прислуживать люди, включая все сопутствующие моменты: от узкой специализации до формирования в нечто напоминающее двортерьера. Но до того необозримо далеко, пока надо смотреть на будущее через разрез прищуренных глаз, либо читать советскую фантастику двадцатых годов в исполнении Булгакова, либо пятидесятых-шестидесятых в исполнении Саймака.

Булкаков предлагает провести эксперимент. Но, как и в “Роковых яйцах”, случилось непредвиденное – вместо получения омолаживающего эффекта, подопытный пёс трансформировался в человека и, более того, осознал себя человеком. В такой ситуации возможны разные варианты. Булгаков предпочёл окунуть жертву эксперимента в жерло революционных страстей, происходивших в то время повсеместно. Будучи родом из низов собачьего общества, пёс – отныне прозываемый Полиграфом Полиграфовичем Шариковым – не становится выше, продолжая оставаться на дне социальной лестницы, только в человеческом облике.

Собака в человеческом теле – есть собака в человеческом теле. Однако, несвойственное для собаки желание почивать на лаврах хорошего к ней отношения, ярко проявилось в её человеческой сущности. Быть собаке вечно благодарной человеку за кров и еду, отвечая за то вилянием хвоста и рабской покорностью, да не свойственно то людям, чтобы за предоставление крыши над головой и сытной трапезы, они продолжали оставаться прежними, не изменяясь, как обычно, в стороны свинского отношения к благодетелям. Потому и беды случаются в человеческом обществе, что стоит пустить в свою среду сирых и убогих, как через некоторый момент сии люди тебя же выгоняют из дома на улицу, уподобляя прежнему своему состоянию.

Не будет ошибкой сказать про “Собачье сердце” Булгакова, будто это произведение о вечных проблемах человечества, а не сугубо о противостоянии пролетариата буржуазии. К сожалению, рецепт избавления от бед, предложенный Михаилом, практически неприменим в человеческом обществе, поскольку ведёт к деформации понимания действительности, что в итоге приводит к обострению противоречий и пустым войнам на истощение.

Допустить преображение людей получается в художественных произведениях, где они обыкновенно принимают вид довольных существ, наконец-то избавившихся от бед. Впрочем, человеческая культура стремится базироваться на счастье, показывая жизнь в её самых прекрасных эпизодах, опуская дальнейшее развитие событий, всегда выражающихся в обострении противоречий, зарождении личной ненависти и крайне болезненном разрыве с отторжением всего светлого, некогда созданного совместными усилиями.

На подобном эпизоде Булгаков не стал останавливаться. Для него собака перестала быть благодарной человеку в тот момент, когда перестала быть собакой. Она воплотила в себе именно то, что подразумевает человек под себе подобным, когда называет того собакой. Хоть это и не совместимо с пониманием собачьего мышления, но человека это не останавливает от награждения столь благородным эпитетом в отрицательном значении. Так на страницах “Собачьего сердца” собака трансформировалась в человека, оставшись, согласно ранее сказанному, собакой. Но как же трудно из собаки, ставшей человеком, сделать именно собаку в человечьем обличье, а не человека в собачьем. В подобных размышлениях легко запутаться. Главное понять, встав на путь человека, человек прежде теряет в себе людские качества, неизменно приобретая собачьи (в их отрицательном значении).

Как не размышляй, как не стремись добиться идеального для человека, всё равно обречён столкнуться с его истинной сущностью, присущей всем людям без исключения. Кто не согласен – пусть пребывает в счастливом неведении. Кто согласен – пусть бьёт в набат.

» Read more

1 2 3 4