Микола Бажан «Английские впечатления» (1948)
Что Бажан видел, о том говорил. Английский берег был взгляду сразу не мил. Ощетинилась Британия, к себе не готовая со стороны принимать. Оттого и не могут с тысячу лет её обуздать. «Дуврские скалы» сперва увидел Бажан, испещрённые следами нанесённых фашистами ран. О том так писал про этот «неказистый известковый щит», его недаром «пред собой от века держит бритт». Да забыла Британия, что не в скалах сокрыта неприступность страны. За неё вступались другие, спасая от на её территории войны. «Британия! Ты помнишь ли о том?» — Бажан к прибрежным скалам обращался, узрев строптивых волн бега: «В другой стране решалась ваша доля, британские крутые берега».
Вблизи парламента «Биг Бен», всё осознавший. От распрей британских он стоял уставший. Ясно ему, Британия уже сорок девятый американский штат. Внутри Биг Бена бумаги всех веков о том вот так гласят, не допуская перемен, что они есть «архивы всебританской лжи, интриг, расправ, измен». Оттого Бажан нарисовал «Набросок портрета», не делая ни для кого в том секрета: грузное тело, в кресле утонувшее, блудливые глазки, с сигарой в руках жующее злые фразы, рассказывая лживые сказки. Слышны «клоунски-ораторские трюки», которыми то тело грозно обещает муки, «измены, дрязги, драки стольких стран, и тайный торг, и явственный обман».
А что солдаты — славной Британии сыны? Прошедшие горнило столь ужасной войны. Бажан «Солдатскую балладу» послушать предложил, как Томми Аткинс с войны на родину прибыл. Ему медаль, сказали: молодец! На руки сын к нему: отец! Жена ему: в долгах я, дома нет. А Томми ей: куда всё делось, если не секрет? Жена: всё отобрали за долги. А Томми ей: не может быть, ты мне не лги! И сколько бы потом порогов он не обивал, куда бы он ни шёл и где бы правду не искал, с семьёю под мостами Темзы ночевал, за поиск правды после вовсе за решётку он попал. Славны Британии порядки стали во веки, да так всегда и было — за расходный материал свои же человеки.
Шёл Бажан на завод, видел рабочих, их норов для него не нов: «Знакомы лица, руки, очертанья, но взгляд не наш. Он сдержан и суров». Сгорбленные кузнецы, всё им словно ни к чему, всё принадлежит хозяину, а они и «всё без исключенья принадлежит и служит здесь ему». Ехал Бажан «По шотландской дороге», в сторону нельзя ни шага, везде частная территория — от обочины и до самого оврага. Или встретил «Странствующего джентльмена», будто бы «вот я, киплинговский тип», к нему загар дальних морей к коже прилип. Откуда ты? Из каких приехал земель? Где «вытирал платком на гетрах кровь расстрелянных детей»? «Червь сокрытых червоточин из каких земель приполз»? Он же — джентльмен — отвечал, себя хваля. «Знаем, сударь. Враг-то — вы!». После вас остаётся лишь «разорённая земля».
«В одном из лондонских кварталов» Бажан побывал, «Сумерки в Гайд-парке» он так описал. Видел людей «без всякой надежды во взорах». Повсеместно «запах гнилья», «душная зыбкая мгла». Понять бы теперь, к чему судьба таких британцев вела? Везде для них, что сами понимают, видны знаки, раз «их лица, как будто печать имперских безрадостных дел, холодной имперской клоаки».
Славный момент есть один, «В Стратфорде на Эйвоне» когда Бажан проездом был. Шекспир в сердце каждого советского человека, его слог драматический всякому мил. На пьесу по «Гамлету» спешит русский и таджик, ребята-комбайнеры и всякий рабочий мужик. И немудрено думать, как чабаны из Сакартвело, забыв заботу, идут смотреть «Отелло».
Автор: Константин Трунин
