Tag Archives: философия

Аркадий и Борис Стругацкие “Далёкая радуга” (1963)

Что есть человек для космоса? Часть ли он Вселенной? Может, в хаосе мироздания, человек – это подобие ракового заболевания, злокачественного по своей сути? Человек раскидывает свои сети везде, куда может дотянуться. И так ли человек желает понять устройство окружающего его мира, когда это беспокоит только мизерный процент от общего количества? Невозможно представить ситуацию, в которой человек будет действительным царём природы, способным влиять на естественный и противоестественный ход вещей. Действительность постепенно раскрывает свои тайны, но ещё большее количество неразгаданных загадок впереди. За открытием одной из них может крыться катастрофа крупного масштаба. Человек уже сталкивался с подобным явлением, частично обуздав себя, найдя общий язык с собственным разумом. Материя пространства будет отдавать свои секреты по чуть-чуть, вновь и вновь ставя человечество перед чертой прекращения существования. Однажды, на далёкой планете Радуга, человек будет прорабатывать новые варианты перемещения по космосу, и ситуация может выйти из-под контроля. Случится действительный конец света, изначально локально на планете, а может и в пределах галактики. Ящик Пандоры слишком хрупкая вещь, чтобы его открывать усилием одной прихоти.

Стругацкие видят в космосе критичные для человека ситуации. Не существует благоприятных условий. Куда бы человек не пошёл, всюду его подстерегают опасности: планеты агрессивны, их обитатели отчего-то желают покуситься на незваных посетителей, а физические явления вызывают больше вопросов, нежели дают ответов. Именно так видят ситуацию Стругацкие. В их словах есть логика, которая может быть легко опровергнута суждением от противного – не все видят в человеке врага. Пришельца могут просто не замечать, независимо от его деятельности в их кругу. Тонкие материи поддаются разноплановому обсуждению, и не содержат никаких окончательных решений. Космос до сих пор остаётся большой проблемой ожидаемой эры межпланетных перелётов и новых открытий. Стругацких заботит именно сторона ранней колонизации, с небольшими отклонениями от общей линии. Далёкая Радуга не из числа планет Солнечной системы, но её достижение – это уже результат того эксперимента, над которым будут биться учёные. Человеку жизненно необходимо разработать возможность быстрого, вплоть до мгновенного, перемещения в пространстве.

Создав основную концепцию, Стругацкие сразу переходят к переломному моменту, запуская негативные последствия деятельности человека по трансформации реальности под себя. “Далёкая радуга” пестрит диалогами, событиями и требующими разрешения дилеммами, погружая читателя внутрь тонкой психологической составляющей, поставленного на грань выживания, человека. Бренность бытия сталкивается с необходимостью осознать скорую гибель всего достигнутого. Уничтожению подвергнется абсолютно всё. Обвинять человека в его возможности влиять на такой неподатливый малоизученный организм, как планета – очень простое занятие. Человек всегда ищет возможность обвинить в происходящем именно себя, находя подтверждение внутренним ощущениям. Легко допустить, что тот или иной шаг запустил необратимую реакцию, породив разрушительную волну. Оставим это на совести Стругацких: в рамках космоса может произойти любая ситуация. Виноват человек – пускай. Важно другое – кого именно спасать, пока имеется шанс получить билет на ограниченное количество мест в, готовящемся к взлёту, космическом корабле.

Человек будущего никогда не будет мыслить подобно человеку XX века. В любом случае, произойдёт переворот в самосознании. Нет ничего вечного, в том числе и моральных ценностей. Для Стругацких данное рассуждение не является преобладающим. Им важнее показать чувство извращённого гуманизма, заключающегося в известной необходимости спасать женщин и детей, пока все мужчины, со слезами на глазах, готовятся пойти ко дну. Это природный инстинкт, против которого трудно пойти. Однако, самец в дикой природе не всегда любит детей, порой просто пожирая, чтобы не допустить появления конкурентов. При разумном подходе всегда необходимо спасать тех, кто может влиять на ситуацию. Дети этого сделать не могут – они залог будущего, но они будут такими в зависимости от того, в какой среде им предстоит расти. Если их корабль спасётся, однако потерпит крушение не необитаемой планете, тогда вся хвалебная ода храбрости сильной половине человечества сходит на нет. Безусловно, Стругацкие в такой ситуации позволят детям выжить и стать золотым фондом будущих поколений. Но что-то в этом есть противоестественное. Стругацкие не стараются сходить с принятой обществом позиции.

Простого рецепта не существует. Сидеть и ждать наступления смерти – не выход. Природа наделила человека способностью мыслить, и он этим активно пользуется. За остальное природа не отвечает. Вселенная всё равно когда-нибудь начнёт сжиматься, приближая себя к прекращению существования. Поэтому мыслить можно и нужно, а изрядную долю фатализма не испортят никакие временные затруднения.

» Read more

Клиффорд Саймак “Вся плоть – трава” (1965)

Возможности Вселенной безграничны. Для Клиффорда Саймака мир может существовать только в многообразии форм жизни. В его произведениях часто появляются инопланетяне, подчас становясь откровением для читателя, неготового к известиям о чужом влиянии на родную планету или использовании Земли в качестве промежуточной станции на пути из одной точки в другую. Одновременно с этим, Саймак в начале творческого пути создал и проработал уникальную систему параллельных Вселенных, где из-за разницы в одну секунду жизнь может принимать другое течение. Жители тех миров не являются инопланетянами, поскольку живут на точно такой же планете, но в другом измерении. И всё-таки они являются инопланетянами. Откуда-то давным давно по мирам началось шествие расы растений, воспитанной миллиарды лет назад. Они обладают единым разумом – словно Солярис Лема, не являются воплощением кровожадных шагающих монстров – словно Триффиды Уиндема, наделены фантастическими способностями и постоянно продвигаются вперёд, не имея никаких обозначенных целей. Однажды они упираются в Землю нашей секунды.

“Вся плоть – трава” или “Всё живое” – это герметичное произведение, действие которого происходит в одном месте. Саймак живо повествует о раннем утре одного маленького американского городка, жители которого столкнулись с неприятным известием, что они не могут выйти за определённые границы. Причём выйти не могут только живые мыслящие существа, тогда как всё остальное свободно проходит через барьер. Задав определённый сюжет, Саймак стал размышлять над возможными причинами такой аномалии, постоянно предлагая читателю разные ответы. Хорошо выписанное повествование играет красками, позволяя читателю вместе с автором доходить до озарения, чтобы иногда ужаснуться безвыходным перспективам или с радостью согласиться на предлагаемые невероятные шансы. От любого поступка может измениться жизнь во многих мирах, а может и навсегда исчезнуть – “Пусть грянет гром” в рассказах Брэдбери, а в творчестве Саймака всегда присутствует надежда на благополучный разумный исход. Только разум для каждой формы жизни свой: где радуемся мы, там печалятся другие.

Саймак строит сюжет таким образом, что читатель будет попеременно вставать то на сторону одного, то другого мнения, постоянно находясь в сомнениях. Необъяснимое и непонятное трудно принять без возражений. Чужой разум может сжечь планету дотла, сгноив человечество в радиации для собственного прокорма, а может принести невиданные до этого способности, исцелив жителей Земли, позволив стать им частью глобального сознания. Глубокого погружения в проблематику интеграции Саймак не проводит, остановив внимание только на мнительности людей, не способных принять на веру чьи-либо слова, находясь в постоянном страхе перед переменами. Революционный подход никому не нужен, даже если он происходит во благо. Только история говорит именно за то, что революция произойдёт всё равно, причинив боль и страдания многим, ради коренного слома традиций в угоду открывающимся возможностям.

Существует версия, говорящая о влиянии на способности человека некой третьей силы, постоянно подкидывающей изобретения, без которых людям не суждено продвигаться вперёд. Саймак заставляет задуматься над этим ещё раз. Одна мысль всегда приходит в голову минимум двум людям сразу, и первенство остаётся за тем, кто раньше её проработает и выдаст в доступном для понимания виде. Возможно, именно поэтому фантасты всего мира с конца пятидесятых годов вплоть до конца шестидесятых писали про инопланетный разум, далёкий от людского понимания. Гуманоиды могут обитать только на Земле, а в остальных случаях роль разумного могут взять себя любые формы, начиная от травы под ногами и заканчивая планетой, а то и целой Вселенной, в чреве которой Земля лишь подобие клетки живого организма, не способная осознать более того, что знает о мире жаба, сидящая не дне пруда (согласно представлениям профессора Лорки о жабьем мире).

Крайне трудно наладить диалог двух цивилизаций, особенно взирая на трудности в понимании между странами, перетягивающими одеяло друг на друга, не желая придти к компромиссу во благо всего человечества. Если человечество не может уладить внутренние конфликты, то оно никогда не сможет принять иное видение извне. Только угроза применения силы может заставить задуматься. В наши дни сдерживающим фактором является ядерное оружие, но им может воспользоваться и более совершенный разум, для которого взорвать ядерные заряды можно силой мысли, обеспечив себе таким образом самую лёгкую победу над всеми существами Земли. Однако, наша планета – это всё-таки не эксперимент, задуманный мышами для дельфинов, согласно представлениям Дугласа Адамса, а более тонкий механизм, но его также можно уничтожить в случае необходимости, если Земля будет мешать чьей-то экспансии.

Клиффорд Саймак сделал ещё один шаг к созданию “Заповедника гоблинов”: всё не так просто, как этого всем хочется.

» Read more

Филиппо Маринетти “Футуризм” (1914)

Зародившееся в Италии на рубеже XIX и XX веков движение футуристов радикально воспринимало рост человеческих возможностей в результате быстрого развития технических достижений. Люди смотрели вперёд с надеждой на скорые изменения в общественных ценностях, обязанных сплотить человечество в единое целое. Для раздробленной страны идея объединения казалась самой естественной. Вчерашние нигилисты отрицали всё, кроме прогресса. На их место пришли футуристы, взявшие на вооружение стремление двигаться вперёд, но с полным отрицанием истории. Настала пора забыть прошлое в угоду будущему. Одно портит впечатление от идей молодого итальянского движения – оно выродилось в фашизм.

Филиппо Маринетти видел во всём только сложности, предлагая их упростить. Его не устраивали художественные произведения, изобилующие описаниями от первого лица и с богатой лексикой, которую следовало сократить до примитива, оставив чуть ли не одни существительные и глаголы неопределённой формы, убрав при этом знаки препинания. Предлагаемые образцы – это полное отсутствие вкуса и чужеродная грамота, скорее формирующая при чтении образы. Впрочем, в будущем всё должно быть упрощено, может так будет и с языком. Маринетти не останавливается на литературе, рассказывая о своём видении музыки и всего остального, что можно упростить.

Во всём предпочтителен только новаторский подход, не имевший аналогов ранее. Если это стихи лесенкой – отлично. Если какофония в музыке – ещё лучше. Главное – не повторяться. Где-то бывшее ранее – должно остаться в прошлом и больше не заслуживает уважения. Футуризм становится направленным на постоянное обновление, пока не будет достигнута конечная идеальная точка. Однако, читая манифесты Маринетти, не веришь, что все его идеи могут быть воплощены в реальность. Человечество должно стать чем-то вроде муравейника, где нет любви, а есть только производство потомства, способного в едином порыве мыслить чуть ли не одним общим мозгом. Как при этом будут создаваться новые идеи – непонятно.

Когда человека не устраивает его настоящее, то он начинает прорабатывать внутри себя собственное видение, навязывая его другим. Это является по отношению к большинству людей, которых всё устраивает, экстремизмом. Желание поменять жизнь других в лучшую сторону похвально, но Маринетти выдвигает революционные требования, призывая уничтожать культурные ценности, исторические объекты и модернизировать архитектуру. Венецию он сравнивает с болотом, предлагая проект из геометрически правильных фигур, в чертах которых ему видится красота. Футуристы желают уничтожить всё, заменив и упростив до безобразия. Была бы их воля, то они могут закрыться от Луны, свет который отныне не нужен людям, поскольку его можно заменить электричеством.

Футуризм арелигиозен – Маринетти предлагает испанцам вымарать католичество. Футуризм вне социальных различий – англичане должны забыть про аристократизм и двадцатилетних атлетов-гомосексуалистов. Футуризм за войну – она поможет остаться на Земле только одному типу людей, доказавшему право на существование. Футуризм порицает спонтанное развитие – отношения между полами должны быть механическими. При этом футуризм выступает за права женщин, считая – феминизм сможет разрушить институт брака и семьи. Маринетти утверждает, что футуризму нужно много трупов, принесённых во благо прогресса. Он призывает устранить индивидуализм.

Со стороны всё это воспринимается за стремление довести общество до полной деградации. Футуристы смотрели вперёд, но откатывались в развитии назад. Их желание приравнивать к никчёмности достижения человеческой мысли исходили из неспособности добиться успеха на фоне великолепных произведений. Там, где писатели-футуристы выплёскивали на бумагу свои невнятные произведения, композиторы-футуристы подменяли классическое звучание непонятными шумами и прочими звуками. Безусловно, многое из стремлений футуристов всё-таки нашло воплощение в жизни. Однако, большинство людей продолжает сохранять трезвый ум, памятуя о том, к чему приводят попытки выразить себя нетрадиционными способами, что с виду безобидны, но таят в себе предвестие грядущих социальных проблем.

Маринетти был слишком горячим на действия человеком, своими взглядами напоминая другого, более позднего политика, чьи воззрения “о благе для мира” стали настоящим проклятием человечества. Пускай история и дальше движется скачками, но люди не меняют своих взглядов кардинальным образом, делая это постепенно.

» Read more

Иван Тургенев “Отцы и дети” (1860)

Идти в ногу со временем можно по разному: одни выбирают мерную поступь, подстраиваясь под изменения; другие устраивают встряску обществу, подменяя одни понятия другими. При этом не возникает конфликта между поколениями, а повторяется старое, что было давно пройдено и забыто. В суматохе желания найти себя, каждый человек выбирает собственную линию поведения, отталкиваясь от окружающей действительности. История человечества знает много примеров радетелей за скорые изменения в привычном укладе жизни, либо трактующих всё исходя от внутреннего стремления быть в числе оппозиционеров. Правда есть за каждым человеком, а революция – это повторение былого. Тургенев предложил читателю книгу об одном из одиозных направлений философии, выраженном в отрицании всего, чем-то родственным анархизму, но всё-таки придерживающегося определённых рамок, которые позволяют отрицать причастность к анархизму и сам анархизм вообще.

Причудливые формы может принимать человеческая мысль, не имея изначально ничего отрицательного, – всё в итоге извращается, и через промежуточные формы уподобляется абсурду. Люди были скептиками, павликианами, агностиками и атеистами. Они ими и продолжают оставаться, только называются другими словами. “Отцы и дети” посвящены Белинскому, придерживавшегося в своих взглядах гегельянства. При этом сам нигилизм зародился скорее в русской среде, чей бунт действительно во все времена принимал бессмысленный и беспощадный вид. Стоит довести общество до кипения, как оно взрывается в один момент. Именно подобное брожение показал Тургенев, разглядев в “гегелистах” предвестник социальных потрясений. Одного не знал Тургенев, не видя в отрицающих всё ступень к отрицающим прошлое человечества, а после отрицающим прошлое отдельных народов: ещё не пришло время для итальянских футуризма и фашизма.

Русская классическая литература твёрдо стоит в ряду человеческих творений XIX века, имея своё собственное неповторимое лицо. Ей не был присущ французский романтизм и английский реализм, либо зарождающийся в немецкой среде абсурдизм. Русские писатели работали над волнующими общество темами, раскрывая каждую из них, не предлагая никаких выводов, но ставя целью нравственно воспитать читателей. Тургенев отражал одну из сторон, которой был присущ образ людей новой волны, желавших видеть иное общество. Что когда-то делал Пётр Великий, то же захотел сделать и воспитанный им народ, уставший от разрушений, порождённых непониманием потомками замысла последнего русского царя. Хотелось бы всё представлять именно так, но Тургенев даёт читателю далеко не такие радужные выводы. Когда-то описанный Тургеневым “Рудин” благополучно почил на баррикадах Великой Французской революции, принеся облегчение своим нравственным страданиям. В “Дворянском гнезде” закостеневшие понятия о правильной жизни довели главного героя до печальной старости, оставив также у разбитого корыта. Из столь противоположных людей должен был родиться Базаров, отринувший всё, но по прежнему далёкий от истинного флегматизма.

Центральная фигура “Отцов и детей” – это Васильев-сын Евгений Базаров: он – человек нового времени, сквозь зубы говорящий о пристрастиях к нигилизму, не видя смысла в жизни вообще и отрицая любые обстоятельства, постоянно вступая в противоречия с самим собой. Базаров может отрицать иностранную речь, но всем советует зарубежных авторов, изредка вставляя в разговор чужеродные русскому языку слова. Он будет отрицать абсолютно всё, предпочитая спорить ради спора, апеллируя к важности прогресса, который всё равно следует отрицать. Кажется, для Базарова существует только тот момент, когда он себя осознаёт, а сказанное секунду назад – это уже прошлое, а значит подвергается сомнению. Будущее исходит для него от людей науки, к которым он сам стремится быть причисленным, а лучшим сборником поэзии для такого человека может быть только монография по определённому физическому явлению или разбору математической формулы. Удивительно, отчего во всём современном Базаров не видел уже устаревшее и мешающее развитию технической мысли? Со страниц книги на читателя смотрит не славянофил и не западник, а отрицающий и то и другое. В его жилах застыла флегма, а мозг с малых лет подвержен скептическому отношению к жизни. Просто Базаров ещё молод, и его максимализм видит в белом белое, а в чёрном чёрное.

В чём новаторство взглядов Базарова? Тургенев сам усмехается, едко замечая про таких людей, что ныне они нигилисты, а вчера они же были гегелистами. Существенной разницы не произошло, а общество при этом переживает потрясение за потрясением. Не зря Тургенев даёт Базарову возможность пообщаться с отцом одного из своих друзей, являющегося помещиком старой закалки. Читатель скажет, что помещик – это, обязанная уйти в прошлое, фигура надзора за крестьянами, поставленная Петром Великим для лучшего сбора налогов. А Базаров – это помещик следующего дня, уподобившийся простому русскому мужику, что понимает все потребности народа. Но Базаров совершенно не знает жизнь людей, для него даже родной отец ничего не представляет, хотя именно тот является человеком старого закала, для которого отстегать крестьянина – обыкновенное дело. Именно отец друга Базарова становится для Тургенева образцом завтрашнего дня, который без перегибов совершенствует хозяйство.

“Отцы и дети” – книга об абсурдном понимании жизни, когда хочется самоутвердиться, а адекватных действий предпринять не можешь, говоря другим прямо, что они – дураки, а ты – умный. Если бы не халатность главного героя ко всему, то и его могла поглотить Великая Французская революция, только ему всё настолько безразлично, что он обязан был умереть от опротивевшего воздуха. Пока же население Земли в ожидании первых представителей, что выразят протест против жизни вообще… И такие будут.

» Read more

Лев Толстой “Война и мир” (1869)

“Война и мир” – это рефлексия Льва Толстого, рассматривающего под увеличительной лупой последствия Великой Отечественной войны; в какой-то мере является попыткой переосмыслить случившееся. С 1812 года минуло пятьдесят пять лет, сам Толстой рос и воспитывался в среде постоянных обсуждений, когда речь обязательно заходила о недавних событиях, результатом которых стало взятие Москвы французами, а также реально нависла угроза утраты государственности. Российская Империя сумела перебороть саму себя, противопоставив сопернику именно то, за что никто Россию собственно и не любит: климатические особенности, людское терпение до последнего взрывного момента и способность переварить любую чужую культуру, умело вплетая заимствованное в повседневный быт, не впадая в зависимое положение. Написать обо всём этом книгу было просто необходимо. И чем монументальнее получится полотно – тем лучше. Лев Толстой споро взялся за дело, но выполнил его не очень хорошо. Может тут сказалось не слишком умелое использование собранного материала, либо литературный опыт был недостаточным, из-за чего роман “Война и мир” превратился не просто в окно человеческих судеб, а в нечто сумбурное и чересчур насыщенное лишними деталями.

Русское общество начала XIX века активно пожинало плоды петровских реформ, чей топор пробил рубеж неприятия европейской культурой дикой неотесанной Руси, чьи порядки ничего кроме шока вызвать не могли. Хоть Пётр и не преследовал никаких мыслей об евроинтеграции, поскольку его главной заботой было наверстать разрыв в технологиях, способных в недалёком будущем позволить России занять лидирующие позиции на суше и на море. Достаточно было двадцати с лишним лет, чтобы уже не топором, но молотком заколотить брешь, повернувшись к Европе задом, которая уже сама должна была проявлять инициативу. К сожалению, за великими делами следуют дела разжиревших на харчах людей, предавшихся лени и прожиганию достигнутых результатов. Не получилось у России развязаться с Европой, порвав с ней связи. Интеграция только усилилась, что стало особенно заметно в высшем свете, где даже говорить на русском языке считалось постыдным занятием. На место русской речи пришёл французский язык – этот момент активно будет обыгрывать Лев Толстой в первых томах книги, с сарказмом показывая попытки князей шутить на тему крестьянства, прибегая к помощи языка простого народа, отчего хохочет окружающий люд, а читатель лишь недоуменно смотрит на такое положение дел, за которое надо краснеть, а не с восторгом взирать на бесконечные танцы и рауты.

Кажется, Россия была практически потеряна сама для себя. Высший свет с успехом получает образование за границей, будто Россия уже не уважаемое всеми самостоятельное государство, а данник некой метрополии, откуда возвращаются назад будто в ссылку, чтобы удручённо взирать на так и не достигшее важных результатов общество, продолжающее оставаться на окраине Европы не только географически, но и духовно. Всё это очень тяжело даётся пониманию, но ситуация складывалась именно таким образом. Однако, Россия не была бы Россией, если не умела правильно переваривать чужеродные элементы, превращая их в достоинства собственной культуры. Пусть высший свет говорит на французском, иная часть говорит на немецком, а кто-то вообще на английском – это всё плоды интеграции, наводнившие страну иностранными гражданами, которым было очень трудно усвоить русский язык, отличающийся сложной структурой построения слов и возможностью ставить слова в предложениях в каком угодно порядке. Даже ударение в словах не поддаётся никаким закономерностям. Все эти особенности языка являются прямым результатом развития русского народа, такого же непростого, живущего своим собственным укладом жизни. Война с Наполеоном отнюдь не стала спусковым механизмом для роста славянофильства и самосознания. Дело стоит рассматривать с самой банальной стороны: дети иностранцев уже не так отчужденно смотрели на истинную для них родину, а внуки эмигрантов и того более считали себя именно русскими, а не французами-немцами-англичанами, активно помогая восстановлению величия страны.

Дело Петра закончилось успешно. Но в начале XIX века всё обстояло не так благополучно. Засилье иностранного образа жизни приносит плоды для развития России, но в далёкой перспективе всё воспринимается благополучно. Конечно, Лев Толстой не до конца мог осознать это явление, сводя понимание сложившихся дел в пользу разумеющихся вещей, должных быть в виду того, что это просто должно быть именно так, а никак иначе. Да, жизнь не стоит на месте. Однако, Толстой не старается делиться с читателем какими-либо теориями, предлагая принять тот факт, что если уж мы живём именно в таком мире, то просто иного мира быть не должно. История, в понимании Толстого, это чистая формальность: можно предпринимать любые действия, только результат уже заранее определён. Не зря в “Войне и мире” увесистая часть повествования отводится масонам и разжёвыванию их идей, что сводит с ума читателя, когда не удаётся понять истинное призвание вольных каменщиков, использующих мистические элементы и глубокую религиозность для достижения всеобщего блага. Стоит оставить масонов на совести Льва Толстого, как и тут часть текста, где разжёвываются особенности нумерологии и прочих мистических материй. Толстой сам наглядно показывает, что увидеть число зверя можно не только в имени Императора Наполеона, но и в имени одного из главных персонажей, особенно если взять за основу именно то сочетание букв, которое тебе требуется. Именно это уже доказывает то, что Лев Толстой видел в делах фортуны простую закономерность, где результат зависит от верного сочетания цифр, но это никак не означает чего-то сверхъестественного.

Самый главный недочёт “Войны и мира” – это полное игнорирование низшего сословия русских людей, то есть крепостных крестьян. Лев Толстой подробно говорит о страданиях знати, чья собственность уходит в руки французской армии; он даже говорит о бедах русского войска, что теряет больше людей при отступлении от невыносимых условий. Но где же слёзная доля рядового человека, являющегося главным кирпичиком общества, от чьего поведения зависит благополучие всех вышестоящих сословий? Солдаты – безликая масса, выполняющая волю командования, теряющая головы на поле боя от случайно пролетающих ядер. В общей суматохе на клочки может разорвать и генералиссимуса, настолько кашеобразным представляет баталии Лев Толстой, не сводя всё к подробным описаниям каждого боя, предпочитая ограничиваться думами о манёврах. Хорошо, когда кто-то с умным видом размышляет над ходом войны, считая себя истиной в последней инстанции. “Война и мир” теряет всю свою прелесть из-за чрезмерной документальности, куда автор старается поместить действующих лиц, смешивая их поступки с действиями реальных исторических фигур.

Описать войну изнутри – это отличный художественный приём, позволяющий дополнительно показать те моменты, которых на самом деле могло и не быть. Всем хорошо знаком эпизод, когда оглушённый Болконский взирает на небо, слушая внутреннюю тишину, порождённую долгим желанием побыть наедине с самим собой; но это сделано Толстым только для того, чтобы показать фигуру Наполеона, которая предстаёт перед читателем именно такой, какой её представляет себе автор, но не как раненый Болконский, чья жизнь вот-вот оборвётся, а он лежит в гуще исторических событий, не имея возможности действительно помочь своей стране. Через Ростова Толстой показывает веру молодых людей в непобедимость России и в величие императора, за которого можно и нужно биться до самой смерти, не считаясь с возможными потерями; фанатичность главного героя поражает воображение, однако Толстой никак не объясняет поведение Ростова, считая это вполне обоснованным. Позже через Безухова Толстой приведёт яркий пример отчаянного человека, который от никчёмной жизни “пойдёт на баррикады”, будто участник Великой французской революции, готовый принять смерть уже не за императора, а за спонтанно возникшие ценности, кричащие ему о необходимости встать на защиту родного дома; только дальше Толстой из Безухова делает подлинного сумасшедшего, потерявшего разум, едва ли не с факелом отправляя его по тлеющей Москве искать Наполеона, чтобы убить антихриста и принести действительную пользу людям (именно людям, а не государству в целом).

Лев Толстой настолько детально уходит в описание боевых манёвров, что это заставляет его подолгу задерживаться над каждой сценой, не давая читателю что-то пропустить из происходящих событий. Этот приём Толстой активно будет использовать и в последующих произведениях, сводя с ума читателя, в чьи планы не входит подсчёт оставшихся патронов у главного героя, решившего стреляться, да за неопытностью побеждая умелого стрелка. Это же относится и к тем сценам, где Толстой нагнетает интригу, сводя в могилу добрую часть героев: кому-то суждено погибнуть на поле боя, иные погибнут в мирное время, допустим от родов.

Вообще, стоит сейчас вспомнить Безухова, чей идеальный портрет сквозит подобно решету. Хорошим человеком он никогда не был. Наследство ему свалилось с неба, правильно распорядиться финансами он не сумел. Жёны его были женщинами лёгкого поведения, а сам он является типичных примером неповоротливого рохли, эволюцию которого Толстой решил поставить в центр повествования. Жизнь шла для Пьера в виде взлётов и падений, каждый раз давая Безухову возможность реабилитироваться в глазах окружающих. “Война и мир” даже заканчивается самым благоприятным для него образом, давая читателю ощущение недоумения, что якобы активная деятельность перевернула представление человека о мире, заставив забыть обо всём, что было мило его душе. Пускай это будет так. Всё это останется на совести Льва Толстого, показавшего развитие событий далеко не в том виде, который был бы наиболее благоприятен. Пожалуй, на долю Безухова выпало поучаствовать во всех событиях, которые были только возможны. Одно навсегда останется непонятным: каким образом тепличное создание переросло в пламенного человека, в огне которого оно перегорело, утратив весь запал, сведя мироощущение к изначальному состоянию. Был всплеск, растворившийся в пустоте. “Война и мир” становится своеобразной пустотой, не давая читателю никакого конкретного понимания произошедшего, кроме желания Толстого показать свою точку зрения. Граф подвержен рефлексии – это свойственно для тех сорока лет, в которые он взялся за принёсшую ему признание эпопею.

Взятие Москвы французами – хорошая возможность для размышлений, которыми Толстой щедро делится с читателем. Почему всё сложилось именно так при Аустерлице, почему продолжили отступать после Бородина, отчего решили сдать Москву, как вышли из положения: обо всём подробно, невзирая на художественность “Войны и мира”. Кажется, Толстой забыл для чего он пишет свою книгу, вновь и вновь подменяя понимание общей проблемы своими личными представлениями. Только читателю гораздо интереснее другое, отчего Наполеон не пошёл на Санкт-Петербург, взятие которого было бы более важным для его армии. Красные стены Кремля не могли послужить образом тряпки для быка, чьи мысли и желания направлены именно на реальный шанс захватить древнюю столицу России, богатой храмами. Толстой невольно желает реабилитировать Наполеона перед самим собой, чьи войска накануне марш-броска на Россию потерпели сокрушительное поражение от Испании, не сумев одолеть не самого грозного противника. Перед читателем не раз будет представать образ Наполеона, а также мысли французского императора, за которого решит мыслить Лев Толстой, проявив таким образом смелость. Привыкший всё детально описывать, Толстой не допустит оставить читателя в неведении касательно фигуры великого человека, в конце-концов нагнав такую скуку, когда уже не имеет никакого значения то, чем именно занимался Наполеон в ссылке, якобы думая о причинах, приведших его политические достижения к полному краху.

Что именно привлекает в “Войне и мире”, так это те слова Толстого, в которых он даёт понимание бессмысленности человеческой агрессии. Если всё изначально определено, а продолжение политики в виде войны всё равно приводит к горю и частичному переделу границ между государствами, то стоит ради всего этого нарушать спокойный уклад жизни? Можно с этим утверждением согласиться: идеи Толстого о всеобщем благе и возможности противопоставить любой угрозе мирное решение проблемы – хорошо известны читателю. Позже ярким последователем этих идей станет Махатма Ганди и ряд других политических деятелей, чьи “бескровные” революции позволили добиться желаемого результата. Однако, опять же, это всё трудно осмысливать в рамках короткого размышления над прочитанной книгой, где автор лишь ближе к концу произведения решает подвести подобный итог, вызывая у читателя очередное недоумение. Почему Толстой столь увлекательно давал сухие отчёты о боях, если всё должно решаться мирными способами? Почему персонажи “Войны и мира” более агрессивны, нежели действительно преследуют те цели, о которых Толстой с жаром рассказывал, давая образ определённого деятельного масона? Или Толстой сам был масоном, что сокрушался над невозможностью реализовать замыслы в виду использования тайной организации в угоду личного роста его членов, пользующихся связями входящих в неё влиятельных людей?

Большое полотно непростого времени, перегруженное размышлениями Льва Толстого, где мир не может существовать без войны, а война питается плодами мирного времени. Осталось поговорить о цикличности исторических процессов, но Толстой их обошёл вниманием – обойду и я.

» Read more

Аркадий и Борис Стругацкие “Пикник на обочине” (1972)

Давным-давно в далёкой-далёкой-далёкой галактике Млечный путь на одной из множества систем зародилась жизнь, если такую форму бытия кто-нибудь рискнёт назвать жизнью. Серия зондирующих проб позволила взять для исследования небольшое количество материала, включая те самые формы жизни. К сожалению, операция по изъятию не была полностью успешной, часть инструментов осталась в системе из-за несовершенства технологии: они могут нанести ей вред. В свете необходимости изучать космическое пространство, не ограничиваясь применением оптики и не имея возможности совершать столь длительные экспедиции. было принято решение обойтись новейшей разработкой, позволившей расширить область исследования, задействовав широкую базу возможностей. Располагаемые нами образцы весьма интересны, но живые формы погибли практически сразу, заставив нас задуматься над совершенствованием форм забора материала. Главное установлено – мы не одни во Вселенной.

Рассматривать существование человека на Земле, не пытаясь обосновать его появление, невозможно. Но как обосновывать и с помощью чего строить доказательную базу? Если в начале становления человеческое общество объясняло мир влиянием высших материй, недоступных пониманию, чтобы в один момент придти к пониманию сверхсуществ. Легко обосновать всё, исходя из аксиомы. Но аксиома всё больше вызывает сомнений в своей непогрешимости, поэтому превалировать стало предложении о зарождении жизни на планете благодаря влиянию космоса. На первый взгляд, из ничего появляется только плесень да прочие формы жизни, уничтожающие распадающийся продукт, возникая будто из пустоты. Незадолго до Стругацких Станислав Лем предположил возможность зарождения жизни на Земле благодаря пиру инопланетян на планете, занеся в необитаемый мир новые формы жизни, придав импульс развитию в форме последствий лёгкой простуды. Примерно в таком же духе решили излагать “Пикник на обочине” и братья Стругацкие, предложив читателю не очередное ироническое похождение Ийона Тихого, а самую обыкновенную историю об отчаянных землянах, освоивших новый вид экстрима, позволивший зарабатывать большие деньги.

Про влияние инопланетян на Землю и их опыты над населением любили писать почти все американские классические фантасты, заронив будущие всходы множества теорий. Если Клиффорд Саймак думал только о взаимной интеграции, лишь один раз заглянув в прошлое Земли, предложив в “Заповеднике гоблинов” самобытную концепцию, увязав в единый клубок набор мифологических преданий и последующего любопытства землян, то Джон Уиндем в одной небольшой повести “Кукушки Мидвича” косвенно намекнул на возможное вторжение изнутри, направленное на эволюционирование подобия людей без шанса навязать им условия честной конкуренции. Жизнь могла зародиться и по другим причинам, не только направленным на вытеснение одного другим, только Стругацких это не сильно беспокоит – они предлагают ознакомиться с поэмой об экологической катастрофе, связанной с жаждой к наживе и желанию познать необычное.

Что из себя представляет зона? Это подобие эпицентра ядерного взрыва, но содержащее в себе таинственные артефакты, очень губительные для всех форм жизни. Кажется, что всё исходит от радиации, которой пропитано космическое пространство. Однако, знания человека в плане понимания Вселенной крайне малы, поэтому многие наши с вами теории и псевдофакты могут быть легко опровергнуты в далёком будущем, если сведёт судьба к общению с инопланетянами или по причине роста собственных знаний. Каждая зона обнесена ограждениями, а отправляющиеся туда люди – своего рода нелегалы, прозванные молвой сталкерами – их задача добывать различные артефакты, принося себя в жертву во имя науки, поскольку необъяснимое легко может погубить несведущего. Стругацкие создают мир, в котором читателю предстоит познать дружбу и вражду, счастье и горе, новые теории и расплату за знания. Не всё в повествовании выглядит гладко, а многое открывается ближе к финалу, где братья щедро делятся мыслями, сопровождая текст непомерной долей философии, в которой каждый найдёт свои ниточки, ведущие к пониманию окружающей действительности.

Конечно, такие зоны можно воспринимать по разному. Если их прямое назначение понятно, то как их применить для мира вообще? Можно рассматривать в качестве очагов сопротивления авторитарным режимам, а можно исходить из гимна отчаянным людям, способным вершить революцию в заранее губительных для них условиях. Всё едино. Каждый может предполагать на свой лад: и обязательно окажется прав. Скрытая грань есть у всего – важен только угол, с которого читатель подходит к понимаю написанного. Лучше подходить под прямым углом, не забивая голову лишним хламом.

Улитке тоже трудно преодолеть склон, если на её пути разлить отравляющие вещества, как и муравьям выжить после варварского уничтожения муравейника, так и люди будут обречены, если не сумеют адаптироваться к изменяющемуся миру, где каждое новое научное достижение приближает человечество к самоуничтожению от продуктов распада опасных сред.

» Read more

Святослав Логинов “Многорукий бог далайна” (1994)

Всё заранее обречено на провал, если стараться выйти за пределы поребрика – достаточно досчитать до дюжины, согнув все пальцы на руках*. Святослав Логинов создал полностью автономный мир, который не испытывает нужды во вмешательстве со стороны: объяснено всё от и до, включая сказание об извечной борьбе добра и зла, породившей создание мира в бесконечном пространстве, о возникновении первых животных и человека. Пускай, Логинов не населил мир чрезмерным множеством живых существ, ограничившись малым количеством, и особенно скудно он обошёлся с растительной средой, дав право на существование лишь чрезмерно малым видам. Главное для Логинова было показать бренность бытия, где благими намерениями вымощена дорога в ад. Легко понять простую истину – добро не притягивает добро; совершая благо, будь готов к росту возмущения окружающих тебя людей, а также на принятие выбросов их агрессии. Именно так, никак иначе. Если читатель готов принимать книгу с позиции переосмысления подходов к жизни, то стоит браться за “Многорукого бога далайна” безотлагательно, иначе придёт разочарование, когда ум не сможет разгрызть препятствие в виде стены из собственного невежества и надуманных стереотипов.

Абсолютно на всём протяжении книги читателя будет угнетать осознание бесполезности процесса помочь миру, когда главный герой это делает на зло многорукому богу, но и на зло людям, не имея сил и желания иначе понимать смысл своего существования, исходящего из вынужденного и заранее заданного алгоритма поведения. Главный герой – это избранный, рождающийся каждое поколение. Проблема заключается лишь в одном – избранные никому не нужны, поскольку они нарушают шаткое равновесие, всех устраивающее. Назначение избранного заключается в творении новой суши, отвоёвывая жизненное пространство у многорукого бога, обитающего на глубине океана, иногда вырывающегося на берег, пожирая всё на своём пути; новая суша становится залогом спокойствия. До нынешнего избранного никто не брал на себя столь много обязательств, но и не нёс такую степень разрушения для всей системы, нарушая баланс между нуждами людей в сохранении себя, но и желаниями многорукого бога спокойно брать дань от мира, созданного специально для него в виде соглашения о прекращении борьбы с другим богом, что предпочитает думать о вечности, уподобляясь Брахме: создавая мир и полностью уходя в себя, готовый проснуться лишь для уничтожения старого и создания последующего. И так получается, что мир был создан не ради человека, а для многорукого бога, с чьими интересами следует считаться.

Другой важный аспект заключается в нелюдимости избранного, вынужденного скрывать свои способности, прибегая к уловкам и сторонясь людей. Логинов приводит сказание о древнем легендарном избранном, что не чурался вести беседы с самим многоруким богом, вынуждая того идти на уступки, но и вместе со сказанием о великих, в мире присутствуют и продолжения эпосов, дающих понимание о печальном конце каждого избранного. Никто из них не умер в счастливой старости, а чаще они просто околевали в забытом богом месте, не имеющие возможности извлечь выгоду из своего положения. В самом деле, люди вечно благодарны за новую землю, но они же и не чувствуют себя обязанными чем-то отплатить, стараясь использовать любую возможность для своей выгоды. Многие правители желали контролировать избранных, направляя их деятельность на рост своих владений, используя их способности для совершения улучшения в сфере собственных интересов, но никогда не сожалея об отсутствии антиизбранного, в чьих возможностях проявлялось бы умение топить сушу. К сожалению, Логинов не стал создавать морской народ, наполняя книгу борьбой за жизненное пространство, а наполнил содержание только чувством осознания безысходности самого человека, чья деятельность направлена лишь на разрушение мира в угоду сиюминутных выгод.

Во всём прекрасном есть горькое осознание происходящего. “Многорукий бог далайна” обладает ровно той степенью затянутости, что наполняет книгу не только полезными для мозговой деятельности моментами, но и посторонними элементами, имеющими особенность быть важными. Безусловно, автор обязан показать взросление главного героя, его первые шаги в мире и обиду на этот самый мир до безудержной злости желания показать всем место зимовки раков. Человек обязан жить исходя из того положения, которое ему дано с рождения. Поэтому совершенно очевидно, что в представлении людей постоянно есть герой из низов, способный перевернуть мир верх ногами, неся своими поступками лишь полезное для них дело, ущемляя права властьимущих и богатых: таково типичное представление о герое, создаваемом народной молвой. Есть, конечно, примеры несущих свет во тьме представителей элиты на разных уровнях, но такие создаются в угоду действующему режиму.

Логинов предложил читателю понимание мира от человека, наделённого даром к терратрансформации, познавшего ценность своих усилий. Осталось это понять читателям, чтобы навсегда уяснить тщетность сущего – это не призыв к саморазрушению и унижающим достоинство действиям: лишь ещё одно напоминание об апокалипсисе, который просто обязан случиться. Брахма должен проснуться… и с этим ничего не поделаешь.


* в книге исчисление ведётся только дюжинами, а это напрямую говорит о шести пальцах на каждой руке и, логично предположить, на каждой ноге: лишь человека Логинов представлял в виде человека, не давая конкретных описаний, оставив только его, полностью придумав всё остальное.

» Read more

Айзек Азимов “В начале” (середина XX века)

У всего должно быть начало, так старается Азимов обосновать главное воззрение авторов Ветхого Завета, о первых одиннадцати главах которого и написана эта книга. Азимов не высказывает атеистического взгляда, но и особой религиозности в его словах нельзя найти. Просто Азимов анализирует текст, взяв за основу Библию, созданную при английском короле Якове, считающуюся наиболее достоверным вариантом перевода в англоязычной среде. Самое главное, на что опирается Азимов, так это на источники, которые появились много ранее Ветхого Завета, текст которых иногда дословно перекликается между собой – это Яхвист и Жреческий Кодекс, рассказывающие точно о том же процессе сотворения мира и создании человека, вплоть до потопа. Азимов не просто анализирует доступные ему источники, но и соотносит всё с историей, особенно той, которая пришла к нам со времён существования Вавилона, откуда во многом и пошли последующие взгляды для опоры в Ветхом Завете. Во многом, большое значение также имел и эпос о Гильгамеше, текст которого также нашёл своё место в Библии.

Азимов досконально разбирает каждую фразу, начиная с самой основной – “В начале было…”. А что собственно было в самом начале? Современные учёные тоже пытаются докопаться до исходной точки всего сущего, у них просто не укладывается в голове, что всё могло существовать бесконечно долго. Если жизнь на нашей планете постоянно рождается и умирает, то точно такие же закономерности должны быть и у Вселенной. Возможно, необъятный космос тоже переживает цикл рождений и умираний, сокращаясь, чтобы взорваться вновь для расширения. Такая версия имеет право на существование. Но если исходить из религиозного понимания мира, то необходимо также найти начало. Допустим, Бог создал всё. Но возникает закономерный вопрос – а кто создал Бога? Если уж и пытаться разобраться во всём, копая до самого дна, то нужно прояснить и этот вопрос. К сожалению, сама постановка такого вопроса считается кощунственной. Правда, если продолжать разбираться, то и создание Бога откуда-то отталкивалось. И так до абсолютной бесконечности. Если стремиться найти изначальное начало, то легко зайти в тупик.

Весьма сомневается Азимов и в монотеизме, поскольку небесное царство всё равно носит в себе признаки политеизма. Осталось главенствующее божество, вокруг которого много его, грубо говоря, заместителей по разным вопросам, ответственных за различные сферы жизни. Если любой государственный аппарат едва ли не полностью копирует божественную курию, то аспекты жизни современного человека также подчинены строгой системе управления, начиная с главного директора, вплоть до конкретных исполнителей и, о чудо, конечных потребителей.

И так далее, следуя каждому слову, Азимов разбирается в причинах долгожительства первых людей, о понимании сути дня, о пороках людских и о том, почему человек создан по образу и подобию Бога, а Бог в итоге оказывается недоволен экспериментом, устраивая потоп, позволив выжить только Ною, его семье и некоему количеству живых существ. Отставляя Азимова в сторону, читатель задумается о самой формулировке “подобия человека божественному созданию”. Какими бы ужасными пороками не изобиловала Библия, но сын всегда копирует отца, а это означает, что даже Бог далеко не безгрешен. Уж если он решил устроить тотальный геноцид всему живому, то с позиции наших дней – это должно вызывать только осуждение. Можно ли безропотно принять такое отношение безболезненно для своего самолюбия? Конечно нет… в христианском обществе точно. Попробуй отец сказать что-то оскорбляющее сына: сомнительно, чтобы сын это всё молча проглотил и продолжил боготворить благодетеля. Везде бывают исключения, но большинство случаев говорит именно за это.

Когда-то Эрдоган, президент Турции, сказал, что женщина – это, в вольной формулировке, подчинённое мужчине создание. Если читать Ветхий Завет, особенно про потоп, то слова Эрдогана не так-то далеки от суровой правды. Изначально был создан мужчина, а женщина и звери лишь для подмоги ему. Читатель возмутится подобным неравноправием, но зачем возмущаться, махать руками и брызгать слюной – именно так надо воспринимать изначальное положение дел. Удивительно, но именно мусульмане последовательно выполняют не только заповеди Корана, но и стараются соблюдать многое из того, что содержится в Ветхом Завете. Христианство и ислам – религии, произошедшие от одного корня. Об этом люди редко задумываются, но это так. И читатель должен знать, что когда Бог решил уничтожить человека, наслав на него потоп, то ему была безразлична судьба всей планеты, жители которой должны были быть уничтожены.

Жить и беззаветно верить, либо жить и анализировать, либо жить и сомневаться, либо жить и извлекать для себя пользу – выбор каждого.

» Read more

Эрих Мария Ремарк “Чёрный обелиск” (1956)

“Чёрный обелиск” – это больше автобиография, исполненная в виде художественной обработки, нежели взятый из личных переживаний автора сюжет. Маститая фигура Ремарка давно вознеслась над безликой массой так называемых писателей, чья жизненная цель состоит в трате бумаги, не несущей никакой смысловой нагрузки; Ремарк блестяще выглядит на фоне заслуженных авторов, каждому из них отведено место в сердце читателя, где Ремарк отвечает за страдания души. В литературе не так уж много примеров, когда представляется уникальная возможность понять автора без лишних биографий и людей, что в них пытаются разобраться. “Чёрный обелиск” охватывает отрезок от окончания войны до начала журналисткой деятельности, когда Ремарк подрабатывал продавцом надгробий и был органистом в психиатрической клинике: всё это оставило отпечаток на авторе не менее сильный, нежели Первая Мировая война. Когда перед писателем встал вопрос о выборе сюжета для новой книги после сдачи в печать “Времени жить и времени умирать”, где тема ужасов войны была показана в очередной раз, а снова говорить о выгнанных политическим режимом из Германии людях больше не было сил, тогда Ремарк взял за основу небольшой фрагмент, решив его превратить в полноценный роман.

К удивлению читателя, “Чёрный обелиск” – это бесконечная история в духе Ремарка, но не имеющая в себе повторяющихся элементов. Да, герои кажутся точно такими же. Девушка главного героя по-прежнему страдает недугом, наивна как ребёнок и её любовь – желание расстаться с одиночеством; только вместо физических дефектов для читателя заготовлено душевное заболевание, о котором Ремарк будет долго размышлять, предлагая свои способы лечения, вплоть до эвтаназии, постоянно переосмысливая подход к людям, чьё мировосприятие отлично от нашего. С одной стороны – общество ничего для душевнобольных сделать не может, с другой – нет гарантий, что именно мы смотрим на мир правильно. Стоит предположить, Ремарк действительно мог общаться в психиатрической клинике с пациентам, (возможно) вплоть до любовных увлечений: слишком идеализирует он свои ощущения, не давая конкретной картины заболевания, выставляя на суд читателя девушку с небольшими отклонениями между несколькими личностями, не желающими ужиться в одном теле, что со стороны кажется слишком поверхностным подходом к изучению проблемы. Но Ремарк просто делится переживаниями юности, не стремясь прослыть знатоком среди психиатров – созерцание и так давит на него всей тяжестью среди и без того тяжёлых дней.

Сам главный герой – это всё тот же парень, чьи порывы знакомы читателю слишком хорошо. Они не сильно изменились со времени “На западном фронте без перемен”, пока главный герой вместе с “Тремя товарищами” пытался разобраться в разваливающемся мире, погружаясь всё больше в атмосферу декаданса, чтобы потом скитаться по послевоенной Европе в поисках своего угла, переходя границу за границей, дабы “Возлюбить ближнего своего” и сразу следом взирать на “Триумфальную арку” без осознания каких-либо перспектив в мире, выкинувшем тебя на свалку истории, покуда не грянет война, чтобы снова настало “Время жить и время умирать”. Теперь пришла пора вспомнить прожитые дни, стараясь выжить в мире гиперинфляции, чтобы позже показать блеск возрождающейся Европы под шум гоночных моторов и под звон бокалов с Дом Периньон, когда безусловно “Жизнь взаймы”.

Каждый человек в “Чёрном обелиске” – это именно человек, всем Ремарк даёт вторую жизнь. Никто из них не знает, как сложится судьба в этом странном мире, где всё начинается с тридцати тысяч марок за доллар, а к концу книги цена доллара достигает миллиарды марок. В таком мире просто невозможно существовать, отчего многие заканчивают жизнь самоубийством. Хорошо, если ты работоспособный, имеющий все возможности добыть себе пропитание. Но если ты на пенсии или не можешь работать, тогда стоит ждать голодную смерть, с чем многие не соглашаются, предпочитая досрочно прекратить свои мучения. Каждый герой книги заглядывает в светлое довоенное прошлое, желая вернуть тех умных людей, при которых страна процветала. Ремарку такое до боли противно – он безапелляционно заявляется, что именно то правительство считало себя слишком важным, чтобы толкнуть Германию к развалу, надеясь извлечь выгоду из войны. Стоит более внимательнее приглядываться к голубым тонам неба и к зелёным оттенкам травы, имея нужные пробники, чтобы сказать какое молоко действительно вкуснее – нет простых решений в постоянно меняющемся мире.

Главный герой “Чёрного обелиска” не заглядывает вперёд, не имея никаких представлений о будущем. Только к концу книги Ремарк скажет о том, как сложилась жизнь каждого. Но до того момента читателю предстоит на себе лично почувствовать все прелести разваливающейся экономики, где каждый играет на повышение, а о понижении может только мечтать. Удивительно, что герои Ремарка мало употребляют алкоголь: наверное, им совсем не до него. Хотя, некоторый упор сделан на водку, приведённую в качестве приятного бонуса для развлечения, когда одно из действующих лиц может на вкус определить точное её происхождение. И ведь никто не спивается, исправно выполняя свою гражданскую функцию, поддерживая оптимистичный настрой среди своего окружения. На этом фоне перед читателем всё больше вырастает фигура Гитлера, которая ещё до прихода к власти стала получать всё больше влияния, чьи предлагаемые методы на фоне общего упадка воспринимались людьми с крайним воодушевлением. В такое время, когда каждый пятый лез в петлю, в душу людей могло проникнуть только обещание самых решительных действий, способных возродить очередной германский рейх, на этот раз третий по счёту.

Если в “Трёх товарищах” очень хорошо показываются чувства людей, отрицающих саму возможность лучшей жизни, ожидая всё большего ухудшения дел, то “Чёрный обелиск” дышит верой и надеждой на скорое исправление ситуации. Ремарк описывает утрату патриотизма, заставляя людей негативно относиться к хранителям старого порядка, сжигая флаги и убивая тех, кто за флаг готов погибнуть. Германия в руинах, но Германия готова встать на ноги снова. В непростой среде разворачивается сюжет книги. Остаётся бежать, но бежать не возникает желания. Что-то обязательно произойдёт. Только лишь спустя десятилетия понимаешь всё горе и отчаяние людей, сравнивая с собственным благополучием. Впрочем, нынешнее благополучие тоже шаткое явление. История циклична… и любой подъём всегда заканчивается падением.

Весьма остро задевает Ремарк тему религии и бога. Ремарк смотрит на это не с позиции верующих, а старается взглянуть на паству глазами создателя. Легко понять мысли человека, молящегося за успех мероприятия, особенного военного. Только не может бог встать на чью-то сторону, если что-то не могут поделить между собой нации, обе в него истово верующие. После того, как высший разум от тебя отворачивается, то должен возникнуть конфликт с ним. Почему его не происходит, а вера остаётся всё также сильна? Если человек создан по образу и подобию божиему, то отчего бог не удостаивается порицания? Ремарк будет поднимать один вопрос за другим, заранее понимая бессмысленность любых рассуждений. Редкий читатель причислит бога к отличному поводу для загадок софистов, больше читателей примут слова автора за само собой разумеющийся ход мыслей в голове каждого из нас.

Кажется, продавать ритуальные услуги – всегда будет выгодно. Но были времена, когда даже такое прибыльное дело не давало надежды для уверенности в завтрашнем дне; и надо помнить, что чувство собственной важности и вседозволенности рано или поздно доведёт мир до хаоса снова.

» Read more

Морис Метерлинк “Разум цветов” (1907)

Личность Мориса Метерлинка кажется загадочной. Ранний нобелевский лауреат по литературе и человек, заслуживший своими трудами титул бельгийского графа – наверное не зря провёл свою жизнь, излагая мысли на бумаге. Большой известностью Метерлинк обязан в первую очередь детской сказке “Синяя птица”, а остальное просто прилагается. Любопытно взглянуть на мировоззрение человека начала XX века, там действительно есть на что посмотреть и есть над чем задуматься. Автор говорит не только о цветах, но и о боевых искусствах, холодном оружии, бессмертии, религии и множестве ещё более мелких проблем – всё это помещено под обложку данного сборника философских эссе с замашками на признательность научного общества.

Основное эссе “Разум цветов” написано в 1907 году, когда ещё были возможности делать предположения на своё усмотрение. Конечно, теории Дарвина вовсю продвигались, но Метерлинк не относится к её сторонникам, пытаясь выразить свои собственные мысли почти схожими словами, но всё-таки старается найти секрет разнообразия флоры в хитростях и в попытках выжить среди неблагоприятных условий. Почему же Дарвин в стороне? Начало XX века для науки ещё было временем, когда можно было выдвигать любые теории, которым кто-нибудь обязательно поверит. Не надо далеко за примерами ходить – достаточно вспомнить американского учителя 1920-ых годов, которого судили за его дерзкие попытки давать детям основы теорий Дарвина, продолжавшие оставаться спорными.

Метерлинк берёт цветы со стороны живых организмов, желающих жить и размножаться, удовлетворяя сиюминутные потребности. Лишь один момент серьёзно ограничивает возможности цветов – это привязанность к одному месту. От этого и предлагает отталкиваться Метерлинк, приводя множество различных версий тех или иных моментов, которые мы можем наблюдать у цветов. Конечно, в природе существуют растения, способные изменять своё местоположение – некоторые просто переползают, делая это саморазрушительным способом, но всё-таки передвигаются. Таких не было в саду Метерлинка, в котором он несколько лет наблюдал за своими цветами, что и позволило сделать ему все выводы, которые изложены в “Разуме цветов”. Кажется – да – действительно – цветы наделены способностью мыслить, только они не могут об этом ничего сказать.

В любом случае, всё это спорно. Метерлинк берёт на себя смелость предположить, что пчёлы не приносят никакой пользы, а только наглым образом обирают цветы. Такое предположение приводится Метерлинком только для возможности показать механизмы защиты некоторых цветов, которые лишний раз подтверждают разум. Не всё так сложилось в ходе эволюции, просто на данный момент растение научилось справляться с агрессивными факторами, от которых в меру своих сил и избавляется. Всё это имеет право на существование! В какой-то степени Метерлинк всё равно прав, но к выводу поставленной задачи он пришёл без показательного примера её разрешения, минуя все стадии изучения, переходя сразу к окончательным выводам, не давая читателю представления о причинах возникновения разума у цветов.

Об остальных эссе говорить нет желания, можно только выделить мысли Метерлинка: о кулаках, как о самом основном оружии человека; о современных ему полководцах, чья роль на поле уже не играет никакой роли, чем Метерлинк больше наезжал на Наполеона, отдалённого от поля боя; о бессмертии, его не может никогда быть, а смерть следует принять со смирением. Интересны и мысли о религии, когда Метерлинк даёт понятие о домыслах многих мнений о загробной жизни, навязанных с одной определённой целью. Почему, опять же, людей пускают на небеса, а животных – нет… Никогда не видел внятного разрешения этой загадки.

Как знать, что будут думать о наших домыслах в начале XXI века люди начала XXII века – тоже, наверное, будут стараться не так сильно осуждать за им вполне понятные вещи, а для нас ещё оказывается не совсем понятные.

» Read more

1 11 12 13 14 15 18