Чарльз Диккенс “Домби и сын” (1848)

Возможно ли одновременное существование Чарльза Диккенса и потока сознания? Оказывается – такое не только может быть, но и очень ярко представлено на обзор читателя в книге “Домби и сын”, где Диккенс во многом напоминает себя раннего, но уже заметен регресс творческого потенциала, утратившего всякую связь с читательской потребностью, направленной на получение удовольствия или горького осознания от чтения новых сюжетных линий в мире насилия над детьми и на фоне общей социальной несправедливости.

В какой именно момент произошёл перелом взглядов на свой труд у Диккенса – сказать однозначно сложно. Если в первых книгах Диккенс был в меру лаконичен и старался поддерживать интерес читателя от главы к главе, то в “Домби и сыне” происходит размазывание сюжета по многим главам, не приносящего каких-то изменений и не дающего новых деталей для более лучшего понимания героев. Связь с читателем утратилась у Диккенса, давая простор его писательской мании, что в очередной раз страдает от еженедельных журнальных выпусков, когда хотелось кушать что-то, да и писать нужно было в обязательном порядке. Всё это породило стиль всего Диккенса, направленный не на обыгрывание чего-то действительно полезного и важного, а просто для заполнения нужного объёма определённого количества страниц. Печально, но таково реальное положение дел.

Любимая для Диккенса тема детей тут раскрывается не полностью. Взято несколько достаточно распространённых ситуаций: когда отцу семейства нужен сын, а рождается дочь; когда отец хочет видеть в своём чаде компаньона, а у того возникают собственные планы на жизнь; когда “неблагодарность” детей сталкивается с родительской волей; когда сюжет становится довольно мелодраматичным, но в целом весьма терпимым. У Диккенса уже нет тех зверских пансионов, с которыми читатель познакомился благодаря “Жизни и приключениям Николаса Никльби”, нет чрезмерно негативного образа ответственного за воспитание лица, нет нищеты и грубости на улицах, что едва ли не опровергает всё написанное ранее в “Лавке древностей” и “Приключениях Оливера Твиста”. Чарльз Диккенс в “Домби и сыне” отчего-то резко сворачивает с рельсов социальной несправедливости, уходя на поиски необыкновенных экзотических путешествий – в результате чего начинает путаться в сюжете не только автор, но и читатель, который тонет в потоке слов на середине пути, начиная внимать далее следующие чрезмерные выбросы философии Диккенса, которую только потоком сознания и можно назвать, как утратившую всю связь с одной конкретно взятой книгой.

Один момент Диккенс никак не может обойти стороной – он всегда даёт героям своих книг возможность восторгаться театром, а иногда и проявлять себя в роли актёров, что позволяет дополнить повествование n-ным количеством глав, от чего было приятно и Диккенсу получить дополнительных доход, устраивая отдых для своей фантазии, но и его современный читатель, надо полагать, был очень рад отдать свои честно заработанные деньги за выпуск свежей главы “Домби и сына”. Сейчас трудно представить такую ситуацию, когда читатель с нетерпением ждёт новых выпусков любимой книги автора, выпускаемой им по частям в течение нескольких лет. Вместо этого люди строят корабли, собирают марки, деньги и различную ненужную в быту мелочь, такую пленительную и, казалось бы, весьма нужную новоявленному коллекционеру. Таким и являлся читатель Диккенса, притягиваемый не сколько желанием читать, сколько в нём засело досадное чувство довести начатое до конца.

Всё сказано было по моему скромному мнению, разумеется.

» Read more

Терри Пратчетт “Правда” (2000)

Цикл “Плоский мир” – книга №25 | Вне подциклов

Когда Терри Пратчетт берётся за что-то нам знакомое, да пытается это пристроить в Плоском мире, заставляя читателя искать аллюзии и прочие отсылки к событиям реальности, то возникает определённое чувство отторжения. Может это связано с тем, что такой подход более понятен англоязычному читателю, который видит в сюжете очередной книги горькую сатиру на наболевшие проблемы. Мы от западного мира отгорожены психологической стеной, понимая величавую поступь родной страны, не желая и не пытаясь пожелать делать подвижки в ту сторону. Сожалеть об этом не стоит – пусть каждый варится в своём котле. Терри Пратчетт в двадцать пятой книге решил заняться журналистикой и связанными с ней расследованиями. Стоит отметить, что это у него получилось намного лучше, нежели до этого читатель наблюдал издевательские шутки над киноиндустрией, роковой музыкой и оперой, не считая переиначивания классических произведений вроде “Фауста” и многих других. Нет на этот раз и привязки к какому-либо циклу, хотя многие персонажи тут будут задействованы, кроме Ринсвинда и ведьм.

Затеяв в Плоском мире систему быстрой передачи информации на дальние расстояния с помощью клик-башен, Терри Пратчетт доходит до идеи об издании анк-морпоркской газеты, где будут отражаться последние новости города, а позже и всего континента, дрейфующего в звёздном пространстве на черепахе и четырёх слонах. Для этой цели Пратчетт берёт новых персонажей и старается сделать нужные увязки, чтобы сюжет выглядел как можно более массивным. Взять для этого сына влиятельного рода, чьи руки тянутся к власти, а нынешний порядок их не устраивает – это клише последних книг Пратчетта, твёрдо решившего описывать политические процессы. Тенденция прослеживается с семнадцатой книги, когда под удар варваров была поставлена противовесная Агатовая империя, далее последовали несколько заговоров против власти и мирового порядка, эволюционировавшие в прямую военную экспансию на земли Клатча из-за ничейного острова, вплоть до игры со временем и созданием удобного для себя тайного далёкого континента; после появляются слухи об Убервальде, чья аристократия вознамерилась взять государственные дела Ланкра под свой контроль, чтобы в следующей книге уже сам Убервальд стал жертвой политических интриг Анк-Морпорка. Остановится или на этом Пратчетт? Когда “Правда” вскрывает накопившиеся внутренние издержки самого Анк-Морпорка, где последовавшие за изданием газеты события по сведениям сведущих людей – явное заимствование по мотивам Уотергейтского скандала.

В книге удивляет некоторая атрофированность ранее полюбившихся героев, что теперь предстают читателю в каком-то непонятном усреднённом виде, утратив свои основные черты поведения. Не похож на себя патриций Витинари, выступивший в книге как автор гениальных фраз, но далее ставший тряпичной игрушкой перед обстоятельствами, которые раньше одолевал очень легко. Командор стражи Ваймс и его основной помощник Моркоу ныне не те бойкие находчивые ребята, а представители издёвок чёрных юмористов на силовые ведомства. Не находят покоя говорящий пёс и нищенская братия, напрочь утратившие свои прежние идеалы. Все они уступают своё место главным журналистам – Вильяму де Словву и Сахарисе Резник, чьи жизненные принципы разнятся, но их объединяет желание быть полезными для общества.

Пратчетт не теряет прежней формы, как можно было бы подумать. Он также продолжает вскрывать самые больные темы общества, облекая их в форму глубоко скрытого юмора, доступного обычным копателям из-за поверхностного залегания. Сравнение государства с галерой, где гребцам совсем не обязательно знать о каждой мели на пути их плавания, но надо знать о заслугах и умелом руководстве их капитана – выше всяких похвал. В остальном, Терри тоже умело создаёт образы, но всё-таки весьма странные, что вполне понятно – к двадцать пятой книге читатель должен знать привычки писателя со всех сторон. Придать налёт мистики в виде загадочного метода фотографирования прошлых событий и вампира-фотографа, рассыпающегося в пыль после каждого снимка – это надо обладать весьма сильной фантазией. Не оставят читателя в покое и два главных злодея, речь одного из которых будет резать слух своей ненавязчивой манерой материться дореформенной буквой русского алфавита.

“Правда” оставляет после себя благоприятное впечатление. Не истощим талант Пратчетта, и это радует!

» Read more

Клиффорд Саймак “Заповедник гоблинов” (1968)

Фантастов можно поделить на две категории – одни верят в инопланетян, другие не верят. И дело не в том, что в безграничной вселенной где-то обязательно должен существовать разум, с которым рано или поздно земляне всё-таки встретятся, а в том, что эта тема даёт богатую пищу для воображения, проигрывающего внутри самого себя варианты множества событий: инопланетяне были до людей на нашей планете и породили жизнь, они нашли нас и следят за нами, они в будущем случайно наткнутся на нашу планету. Пока вектор фантазии авторов фантастической литературы крутится вокруг трёх таких китов возможного развития ситуации по контакту с внеземным разумом. Редкие писатели выделяются в четвёртую группу, отдавая землянам право самим находить в космосе иных обитателей, на которых смотрят с позиции всё тех же трёх китов, но эта тема не такая интересная, поскольку там сталкиваются религиозно-политические особенности мировоззрения отдельно взятых писателей, создающих мир утопии или антиутопии, а в остальном ничего дельного не получается, только подобие разноплановых древнегреческих полисов, где каждый имел собственный уклад жизни.

Клиффорд Саймак не отрицает возможность существования инопланетян, периодически позволяя им появляться в своих книгах. Концентрация превышает лимит доступного как раз в “Заповеднике гоблинов”, где Саймак позволяет себе показать Землю со всех возможных ракурсов во вселенной, родившейся пятьдесят миллиардов лет назад и накопившей за это время чрезмерное количество знаний. Начиная читать, никогда не знаешь куда в итоге заведёт фантазия Саймака – он развивает несколько тем одновременно, уделяя каждой своё место. На этот раз читатель не просто видит Землю среди гибнущих цивилизаций, обречённых на забвение, но и сталкивается с интересами различных древних инопланетных рас, связанных друг с другом не узами дружбы, а обидой за многовековое подчинённое положение одних другим. Чёткая градация привычных нам мифологических существ выливается в дополнительных созданий для Бестиария, где всё отдаётся на откуп человечеству, чьи неумелые попытки выжить в алчном мире жажды до наживы порождают опрометчивые поступки, которые подтверждают истину о закрытых глазах и детской наивности, где за пятьдесят миллиардов лет произошло слишком много событий, чтобы считать возникновение и развитие разума на Земле, как нечто такое удивительное и заслуживающее внимания. Слишком мал временной отрезок.

Почему Саймак решает строить заповедники на планете, загоняя туда мифических созданий, позволяя институту времени добывать в разных отрезках истории живые и прочие артефакты, принесённые в один момент на отрезке существования человека для сиюминутных забав? Саймак развивает тему новых технологий в разрезе с событиями, центром которых явилась Земля, колонизированная задолго до появления приматов существами, что по смутным представлениям предков были отнесены к разряду мифологии. Тролли, банши и драконы когда-то уже существовали, а теперь им суждено сидеть в резервациях, стеная и созерцая друг друга через ограждения. Саймак дарует лютую ненависть одних к другим, а иным вечную дружбу. В этом котле противоречий объясняется не только тот факт, что приматам дали возможность эволюционировать до разумных, но опасных существ, учитывая редкость разума во вселенной. Оставим такое утверждение на совести Саймака, чей гуманизм поражает читателя, привыкшего читать фантастов, что всегда осуждают человечество, представляя инопланетное сообщество сборищем ангельски невинных рас, что само по себе вызывает удивление. Но если ситуация требует розового неба и голубой травы, то такое должно быть представлено читателю.

Теория Саймака о существовании жизни во вселенной имеет право на существование. Впрочем, Саймак теорий не выдвигает, он просто рассказывает о том, как Земля заселялась, кем создавался ландшафт, кто генерировал энергетическую составляющую и был строителем всего этого. Вся тайна открывается ближе к концу, и она очень способствует более благотворному впечатлению о книге, немного угнетающей на протяжении всего начала и доброй части середины. Но финал становится слегка разочаровывающим, когда вся тяжба вокруг таинственного артефакта разрешается осознанием незначительной любопытной детали, от владения которой хозяин получает только моральное удовлетворение.

Каждая книга Саймака – это свой особый мир, где читатель с удовольствием найдёт множество удивительных взглядов на окружающую действительность. И ведь Саймак может оказаться прав. В нашем мире всё возможно.

» Read more

В. Вормсбехер, Д. Кабин “100 страниц в час” (1980)

На XXV съезде КПСС СССР Леонид Ильич Брежнев ясно обозначил основную задачу на следующие пять лет для страны – нужно идти в ритме с развитием всех процессов на нашей планете, и не отставать! Таким образом, 1976 год стал поворотным моментом для многих сфер, включая и такую важную науку, что стала называться динамическим чтением, необходимую для скорейшего освоения многих томов информации. На базе кемеровского университета Вормсбехер и Кабин разрабатывают свою собственную методику для сверхбыстрого чтения. Может ли себе представить читатель Владимира Ильича Ленина, который читал книги простым пролистыванием, но при этом он полностью усваивал содержание. Не отстаивал от него и Максим Горький, читавший примерно таким же образом. Авторы книги позволяют себе ссылаться не только на именитых советских людей, но и на зарубежных классиков – они оговариваются, что Оноре де Бальзак легко усваивал двухсот страничную книгу за тридцать минут. Кажется, стоит попробовать, если авторы смеют обещать преодоление таких гор.

К сожалению, их метод вполне может иметь право на существование, только для этого надо быть интеллектуально одарённым, либо хорошо натренированным человеком с развитой способностью к быстрому запоминанию и с широкими полями зрения, охватывающими всю строчку, пока глаз сконцентрирован на середине строки. Глаз двигается вертикально, не затрачивая лишних усилий. Мозг не вчитывается в каждое слово, а формирует подобие картинки, отчего содержимое не запоминается, а узнаётся, чтобы потом каким-то образом сразу перенестись в мозг, минуя все другие фильтры. Авторы гарантируют семидесятипроцентную усвояемость прочитанного текста, что превышает усваиваемое обычным способом чтения. Для постижения сложной науки скорочтения в книге есть очень много заданий, которые надо равномерно выполнять, тогда ваш мозг будет готов усваивать не сто страниц в час, а гораздо больше.

Выходит, что освоить методику можно, но для этого понадобится долгая и кропотливая работа над собой. Только для чтения художественной литературы она не очень подходит. Поскольку метод авторов чаще сводится к домысливанию содержания читающим, не успевающим усваивать, а только узнавая символы на каждой строке. Если расширить поле зрения, то действительно можно научиться читать, изредка делая движения глазами, но для этого надо обладать отличным зрением, да двумя хорошо функционирующими глазами, не создающими помех друг другу. Авторы сразу предупреждают, что их метод отлично подходит для чтения научно-популярной литературы и газет. Причём, преимущественно именно газет и журналов. Только для чтения такого рода литературы нет необходимости читать развёрнутый текст, там достаточно выхватывать заголовки и другие броские определяющие слова.

Динамическое чтение не подразумевает под собой чтение первого предложения каждого абзаца и скольжение по диагонали – такие методики авторами упоминаются, но никакой сравнительной конкретики не приводится. Динамическое чтения складывается из охвата всего текста разом. Неофиту сомнительна сама идея усваивать информацию простым просматриванием. Что-то в этом есть неестественное – отвращающее от получения полноценного удовольствия от чтения. Не вдумываться, а сканировать текст глазами. Фильтр бесполезного текста никто не отменял и при обыкновенном чтении, только авторы категорически настаивают на отучивании людей от внутреннего проговаривания читаемого текста.

Как знать, что готовит нам будущее, где постоянно растущий объём информации станет диктовать свои условия, которые могут разрушить всю культуру современного чтения. Уже сейчас человек не может справиться с объёмами сконцентрированного вокруг него потока символов, но каких-то либо подвижек не наблюдается: либо идёт узкая специализация, либо предпочтение отдаётся другим средствам информации, отдаляя книги от среднего человека всё дальше и дальше.

» Read more

Ли Юй “Двенадцать башен” (XVII век)

Стоит ли описывать тот трепет, когда в твои руки попадает красиво оформленное издание книги, о котором можно только мечтать. Не безликое творение знаменитого автора, а что-то весьма необычное, приводящее в восхищение. К сожалению, китайская литература не пользуется большим спросом среди моих соотечественников, предпочитающим из азиатской, в основном, японскую, концентрируясь лишь на европейской и американской литературе – другое в руки не идёт. При таком понятном отношении к восточным книгам – их не тянутся переводить, ведь заранее знают о бесполезности этого занятия. На голом энтузиазме работать могли только советские люди, оставившие после себя большое наследие. К таким удивительным книгам стоит отнести “Двенадцать башен” – сборник рассказов Ли Юя, писателя из далёкого XVII века, заставшего слом эпох и повторную утрату Китаем независимости, под гнётом народных волнений допустившего падение под ударами маньчжуров. Отныне Китай приобретает тот вид, с которым немного погодя познакомится весь мир.

“Двенадцать башен” – это двенадцать рассказов, каждый из которых связан с той или иной башней, важным архитектурным сооружением в жизни китайцев. Всё связано с жилищем, откуда проистекает вся остальная жизнь. Даже о еде Ли Юй не будет говорить, стараясь показать читателю дела давно минувших дней и дела его современности. Знакомый с другими китайскими классическими книгами, читатель легко поймёт структуру повествования – тут нет ничего нового и попыток как-то закрепить старое тоже нет. “Двенадцать башен” оправдываются упором в театральность, когда любой рассказ можно развернуть для постановки на сцене, где каждый увидит то, что хочет сказать ему автор. Ли Юю есть о чём рассказать.

Если говорить о прошлом Китая, то это дело гиблое. Собрать воедино пять тысяч лет невозможно, Ли Юй и не пытается – он далеко на заглядывает, отступая иной раз не далее, чем на пять веков назад, ему всё равно хватает материала для работы. В книге отражаются всевозможные аспекты – от государственных экзаменов до быта простых людей. Везде Лю Юй показывает человеческую натуру, что не очень разнится среди культур. Просто есть свои особенности.

Всё начинается с любовной истории, где двое красивых людей из одной семьи встречают препоны конфликтующих родителей. Это, кажется, любимая тема Ли Юя. Он красиво описывает человеческие характеры, обязательно перед каждым рассказом даруя читателю историю по мотивам основного сюжета, отчего читатель сразу настраивается на нужный лад. “Башня соединённого отражения” – это не история о Ромео и Джульетте, и даже не о Лейле и Меджнуне, но имеет тенденцию к печальному завершению, если читатель ещё в должной мере не ознакомился со стилем Ли Юя.

Чем дальше читаешь, тем больше веришь автору. Уже второй рассказ “Башня завоёванной награды” показывает склочность людского характера, что не может придти к согласию в каждой семье. Раздоры мужей и жён – это само собой разумеющееся, но такие порядки, которые показывает нам Ли Юй – надо ещё поискать. Всегда удивляешься, зная о полагающейся женщине обязанности соблюдать обязательные нормы конфуцианской морали, в которые входит не только уважение к родителям, но и уважение к мужу. На деле всё оказывается иначе. Можно бесконечно читать труды философов, внимать их взглядам, а на деле всё получается совсем наоборот. В этом рассказе дело касается свадьбы детей, которые могут пострадать от жадности и чувства противоречия родителей. Благо, какую китайскую книгу не открой, всегда найдётся справедливый дотошный судья, что тоже является особенностью классической литературы.

Старинная китайская мудрость гласит: если наследник неблагодарен при жизни, то ему ничего не оставляй, поскольку пустит он добро на слом, а уважения к тебе не сохранит. Проще отдать кому-то более достойному, пускай и не родственнику. Ведь, как известно, первый китайский император не только отдал государство зятю, но и двух своих дочерей за него отдал. Это имеет мало общего с “Башней трёх согласий”, но Ли Юй всегда показывая одну историю из чьей-либо жизни, описывал её с самых истоков до отдалённых последствий. Хоть пусть на тебя давят проблемы, а богатые соседи пожелают выкупить твоё имущество без остатка, но всегда надо сохранять самую малость, коли не сведущ ты в экономических науках и не видишь последствий личного денежного кризиса на почве изменяющегося мира. У бедных и глупых всегда рождаются богатые и умные – так уж повелось.

Кто владеет новыми технологиями, тот владеет ситуацией. Тоже избитая истина, но Ли Юй о не знал ещё четыре века назад, давая герою “Башни летней услады” в руки, казалось бы, обыденный инструмент, но позволяющий добиться нужного внимания от красивой девушки, а также Ли Юй укоряет читателя за фривольные мысли там, где их не должно быть. Все проказницы будут наказаны, а жизненный девиз, что всё в руках человека – будет действовать безотказно. Нельзя сидеть сложа руки и ждать внимания со стороны, достаточно подумать да проявить смекалку. И тебе не откажет ни одна девушка, которой ты решил добиться.

“Башня возвращения к истине” может напомнить читателю индийские фильмы. А какой сюжет самый любимый в индийских фильмах? Нет, не поиск потерянных братьев и сестёр по фамильной родинке на какой-нибудь части тела. Основной сюжет – это прямое следствие широко распространённой бедности, то есть описание удач аферистов и их жизни, что манит всеми силами, но для этого надо не просто хотеть, а обладать нужными талантами. Из этого рассказа Ли Юй доносит до читателя ещё одну простую истину – если добро творит добрый человек, то в этом нет ничего особенного, и такое добро никем не ценится, зато, если добро начинает творить злой человек, пускай и продолжая своё дело привычными для себя методами, то это только поставит его выше доброго человека. За примерами из китайской истории ходить не надо – достаточно поверхностно посмотреть на основы христианства.

Существует миф, что китайцы – желтокожие. Может у них и присутствует небольшой оттенок, но и китайцы бывают разными. Сами китайцы всегда ценили белизну кожи. В рассказе “Башня собрания изысканностей” Ли Юй раскроет не только секрет такого отношения, но и поведает о мужеложстве в среде китайских чиновников, наделённых властью губить человеческие судьбы в угоду своей развратной предрасположенности. Во многих рассказах присутствуют евнухи – именно тут читатель увидит истоки их обязанностей перед обществом.

“Башня рассеянных облаков” и “Башня десяти свадебных кубков” порадуют читателя некоторыми особенностями сексуальной жизни простых китайцев. Что делать, если твоя жена – самая страшная в округе, что друзьям стесняешься показать, либо – у твоей жены нет того места, из которого мужчина извлекает наслаждение. Возникает много этических и моральных вопросов, на которые у Ли Юя есть ответ. Всё-таки автор зарекомендовал себя как прекрасный облачитель в красивую историю преданий и мифов своего народа. Безусловно, все эти истории могли иметь место в прошлом. Не всему поверишь, но читать от этого только интереснее, наблюдая за разрешением очередной неразрешимой задачи.

Последние четыре рассказа (“Башня возвратившегося журавля”, “Башня подношения предкам”, “Башня обретённой жизни”, “Башня, где внемлют советам”) касаются напрямую времени, когда Ли Юй жил и творил. Народные волнения свергли предыдущую династию, отчего в стране начинает твориться хаос и бесчинствуют разбойники, не считающиеся ни с чьими просьбами, желая только убивать и грабить. Стал ли приход маньчжуров к власти наказанием или всё-таки спасением для Китая, об этом пусть спорят историки и китаисты. Ли Юй просто и доходчиво показывает страдания народа, вынужденного терпеть непотребства, да пребывать в постоянном страхе.

Всегда очень сложно сказать что-то о книге, где присутствует большое количество мудрости, а прямое послание будущим поколениям можно вынести для себя из самого текста, не стараясь разгадать сокрытое между строк. Ли Юй – башня китайской литературы. Благодаря ему начинаешь ещё лучше понимать Китай.

» Read more

Шарлотта Бронте “Шерли” (1849)

Шарлотта Бронте оставила заметный след в литературе. Совсем не имеет значения, что её путь был краток, а количество произведений довольно скудно. Её судьба была печальной, подойдя к концу на самом пике славы, чему читатель может радоваться или грустить, но факт останется фактом – творчество Бронте надо знать. И совсем неважно, что Шарлотта писала преимущественно о тяжком труде гувернанток, ещё чаще – пребывающих вне родины где-нибудь в Бельгии, борющихся за повышение знания родного языка у других людей. “Шерли” не станет исключением из общего положения дел, но станет более спокойной и вялотекущей, нежели остальные книги писательницы. Тут будет трудно найти высокие слова о справедливости и какие-то особые волнения из-за любви. Сюжет предельно прост, да пресный как пресная вода, с соблюдением всех остальных полагающихся воде эпитетов, под которыми в литературе понимается не живительная составляющая, а скорее бьющая по стенкам мозга размазанность.

Руки читателя с дрожью начинают листать книгу, покуда в аннотации обещается интригующая составляющая, завязанная на бунтах рабочего класса в Англии, подвергающегося всем прелестям технической революции. Хочется видеть больше о чартистах и их движении, дабы узнать всю составляющую тех процессов, что спустя сто лет станут свергать государства, заменяя один политической строй на другой, а нужды простых людей будут наконец-то услышаны. Вместо всего этого, читатель только один раз увидит спор рабочих с хозяином, отказывающегося выполнять требования по сокращению количества машин и увеличению числа работников. В бурно меняющемся мире такой подход его просто разорит, а его дело будет мгновенно погублено. Трудно даётся понимание таких вещей простым работягам. Было бы прекрасно, если Шарлотта Бронте хоть частично сконцентрировалась на этом важной моменте истории. Но главным героям не до этого – им надо решать свои любовные проблемы, где он любит её, она любит другого, а тот влюблён в третью и так далее, и тому подобное.

При лёгком подходе к истории, Бронте всё-таки иногда позволяет себе оговариваться о бурлящих процессах, когда она говорит о бунтующих людях, противящихся запрету, во времена войн с Наполеоном, на экспорт результатов своего труда за границу, вплоть до поставок в США. Такие детали всегда интересуют читателя, особенно если он мужского пола, которому претит взирать на взаимоотношения людей, в которых за тысячи лет ещё ни разу ничего нового не произошло, а всё продолжает переливаться из одной истерики к новой стадии охлаждения отношений.

В одном Бронте права – она честно просит читателя некоторые главы не читать вообще, чем послушный читатель с удовольствием пользуется, сожалея только о том, что Бронте могла озаглавливать таким образом главы гораздо чаще. Может общий объём воды не казался бы таким невообразимо пресным. Впрочем, иногда Бронте говорит действительно глубокие вещи – “Господь кого любит, того и наказывает”. Прямо глаза широко открываются от таких простых и очевидных мыслей. Всё-таки, желающий читать и что-то найти полезное – всегда это найдёт в любом произведении, ведь не может такого быть, чтобы книга оказалась совершенно пустой при некотором объёме наполненности словами. Хотя, современная литература даёт нам всё больше такого ширпотреба, направленного на безликого читателя с атрофированным вкусом к литературе вообще. Отнюдь, хорошо – когда читают… но всё-таки бывают исключения и из этого случая.

В чём-то Бронте всё равно притягательна, иначе зачем стоило читать её книги.

» Read more

Морис Метерлинк “Синяя Птица” (1908)

Увидеть в “Синей птице” светлое, доброе и вечное невозможно. Этого тут нет, можно не пытаться искать. Позиционирование истории, уподобляя её сказке, слишком жестоко по отношению к детям. Ответ на такое утверждение весьма прост – в книге на каждом углу героев поджидает смерть, а сами герои своими поступками совершают такие дела, от которых волосы встают дыбом. Всё можно оправдать детской наивностью и лёгким взглядом на мир, но отчего-то так делать совершенно нет желания. Стоит немного вчитаться, как видишь разрушительное воздействие сюжета.

На первый взгляд, перед читателем самые обыкновенные дети, чья фантазия может их завести далеко от понимания взрослых. Играть в поедание пирожных ещё в порядке вещей, видеть необычные сны тоже можно в любом возрасте, но Метерлинк фантастичен, даруя детям одинаковые сны, где каждый из них видит сон другого, а вместе они совершают поразительное путешествие в поисках синей птицы, необходимой в качестве лекарства. Рассматривать синюю птицу подобно некой аллегории не следует, как и других персонажей, что путешествуют вместе с главными героями. Пусть хлеб останется хлебом, молоко – молоком, остальные тоже останутся собой: собака, свет, сахар, огонь, кошка и вода. Выбор таких помощников взят напрямую без попытки привязать их к какому-либо положению вещей. Если он и был, то разгадку надо было где-нибудь сообщить, а в остальном поломать голову можно над другими книгами, где автор не уходит так глубоко в свои фантазии.

Книга пропитана смертью. Отчего все помощники главных героев обречены ещё в начале пути, когда им становится известна печальная весть о их гибели сразу по завершению миссии. Почему это не грозит главным героям, которые ничем не отличаются – непонятно. Так и вышло, что кто-то помогает детям продвигаться вперёд, подпитываясь альтруизмом, а иные не желают скорейшего завершения поисков, стараясь оттянуть свой неизбежный конец как можно дальше во времени. Ощущение смерти усиливается в тот момент, когда главный герой мальчик – до того мужественный, а в книге плаксивое женоподобное существо – начинает заглядывать за разные двери, без боязни выпуская наружу войны, болезни и прочие напасти, желая найти нужное ему любыми способами. Что хотел тут сказать Метерлинк тоже непонятно. Он таким образом показывал человеческое неблагоразумие, завязанное на чрезмерном любопытстве, способном погубить мир? Почему бы и нет. Без такой человеческой черты люди никогда не достигли бы тех высот, на которые они в итоге взлетели, опередив собратьев по животному миру.

Сложно понять авторский замысел ещё и по отсутствию окончательной версии от него лично. Данная книга является вольным пересказом Леонида Яхнина, отчего, разумеется, нет в книге авторских отступлений, а только впечатления одного стороннего наблюдателя, для которого вся история такая же далёкая, как и для всех остальных читателей, вынужденных знакомиться с именно такой трактовкой событий. Безусловно, книга во многом теряет, но другого выхода просто не существует. Беда со всеми пьесами всегда одна – приходится домысливать поступки героев самостоятельно, ведь сам формат повествования даёт большой простор для воображения, пропуская мотивы и двигающие сюжет поступки, обречённый навсегда застрять в словах, не имея возможности обрести иную форму понимания всего и вся. Любой читатель может всегда после прочтения такого варианта “Синей птицы” – взять ручку, побольше белой бумаги, да самостоятельно пересказать историю, делясь своими собственными мыслями. Как знать, может выйдет лучше, нежели у Яхнина. Такое право есть у каждого. Совсем другое дело – нужно ли это вообще.

» Read more

Сигрид Унсет “Кристин, дочь Лавранса. Книга 2. Хозяйка” (1921)

Сигрид Унсет этого не говорит, но сведущий читатель всегда может открыть историю Норвегии и посмотреть, что автор не просто не говорит, а он откровенно недоговаривает. Хорошо, когда перед тобой раскрывается быт далёкого средневековья начала XIV века, где добрые честные мужи борются за власть и терпят непотребства от воинственных хулителей власти. Только, опять же стоит напомнить, что до описываемых в трилогии событий – Норвегия, на протяжении двухсот лет, страдала от гражданской войны, когда сильные вожди многочисленных племён не могли друг с другом договориться, и покуда их законодательно не ограничили в правах, давая правящему дому больше власти, нежели он имел на тот момент. Обо всём этом Унсет умалчивает, а без понимания этого трудно понять происходящие в книге события, напоминающие больше не отстаивание своих интересов, а только агрессию знати против несовершеннолетнего короля, подпавшего под влияние собственного разврата. К тому же, объединение со Швецией и война с Новгородом – всё накладывается друг на друга, но Унсет предлагает смотреть на мир глазами главной героини Кристин.

Знает ли Кристин о политической составляющей жизни? Она должна знать. Ведь является женой влиятельного человека, каждый год рожает ему сыновей и дочерей, а также опосредованно участвует во многих событиях, сильно не удаляясь от своего дома. Её касаются все горести страны, но она просто продолжает жить, о чём Унсет будет долго рассказывать, описывая каждую деталь происходящих событий, включая мельчайшие подробности быта. Тут не просто нет столов, поскольку люди привыкли есть сидя на лавках, а за столы садятся только по великим праздникам, для чего эти массивные столы нужно снимать со стен, поскольку они именно на стены закрепляются. Во всём этом хочется видеть побольше интересных фактов, но кроме столов ничего нет. Вопрос религии Унсет также никак не рассматривается – есть христианство, люди истово верят, сожалея о предках-еретиках, так и не принявших новую веру, чьи тела сожжены и отправлены на небо жарким пламенем огня, если именно так хоронили норвежцев ранее. В начале XIV века похороны ничем не отличаются от нынешних, где соблюдаются все дни, а тело захоранивается в землю – всё по христианскому обряду.

Повествование развивается неспешно, грубо говоря, становится всё нуднее. В потоке проходящей жизни возникают водовороты и тупики, главная героиня тонет в своём быту, а потом ударяется головой об острые углы всё новых проблем, где Унсет старательно бросает её в самые неприятные моменты, которые можно было придумать для Норвегии, только-только начавшей вставать на ноги. Впрочем, при таком подходе к написанию книги, совсем неважно время и место происходящих событий, всё складывается и без этого, только выглядит более основательнее, хотя не несёт каких-либо определяющих проблем общества, как бы не пытались иные люди это утверждать.

Краткое описание сюжета книги может уложиться в три маленьких абзаца, из которых полностью усваиваешь суть происходящего. Во многом, “Хозяйка” даёт удивительную картину неизвестной истории Руси, ведь не каждый знает о войне Новгорода со Швецией, хотя это надо знать. Может виной тому служит тяжесть понимания самого Новгорода, слишком уникального города для истории, чей уклад коренным образом отличался от жизни всей остальной Руси. Кажется, вот только Александр Невский участвовал в ледовом побоище, а уже спустя чуть менее ста лет Новгород сам активно предпринимает усилия для расширения сфер влияния. Но об этом Унсет говорит только вскользь. Для неё важнее показать жизнь простой норвежской девушки, чья прямая обязанность – рожать детей, а об остальном позаботятся мужчины. Только с такой позиции и нужно читать книгу, иначе действительно запутаешься во всех хитросплетениях недосказанности.

А рыбу-то в Норвегии похоже совсем не ели.

» Read more

В. Отпетый “Алтай, будущая Калифорния России” (1882)

Разве может читатель пройти мимо книги, которая озаглавлена не иначе, а очень громогласно, где сокрыто пленительное ожидание увидеть под обложкой те самые аспекты, которые могли помочь Алтаю достичь статуса равного калифорнийскому. Но на деле реальность оказывается более суровой, ведь не зря автор пишет под псевдонимом Отпетого, то есть человека, что уже всего лишён и ставший никому ненужным; издаёт книгу в Лейпциге в 1882 году, подальше от своей родины, да в своём повествовании ссылается на события десятилетней давности. Отнюдь, не “Алтай, будущая Калифорния России”, а именно “Царствовавшие на Алтае порядки”, как гласит вторая часть названия, написанная мелким шрифтом. Давайте разбираться с содержанием книги – оно довольно поучительное и написано на злобу дня.

Годы идут, меняются поколения людей, изменяются границы: кажется – жизнь не стоит на месте. Такое мнение складывается и при чтении первых глав книги, где Отпетый сожалеет об оторванности Алтая от европейской части страны и даже от главной дороги, ведущей на Дальний Восток. Алтай, в понимании Отпетого, довольно большая территория, являющаяся частью Томской губернии, но наделённая большой самостоятельностью в деле внутреннего управления. Что делают местные чиновники? Они исследуют край, разрабатывают новые рудники, заботятся о благе населения, повышают рождаемость, совершенствуют законы – как бы не так. Одна страна поменяла другую, на место которой пришла очередная страна, а коренных изменений в подходе к процессу управления не происходит. Человек был волком по отношению к человеку, он волком и остаётся. В книге ярко прослеживается кумовство, коррупция и казнокрадство – все стараются набить собственный карман, а заворовавшихся родственников отстранить с разваленных объектов, дабы перевести их на новую должность, а доведённый до полной разрухи прежний объект представляется самому себе… и чаще всего его дни становятся сочтены. Годы идут – люди остаются. Алтайский край и ныне на последнем месте по заработной плате и практически возглавляет список регионов с самым высоким уровнем безработицы.

Отпетый не просто обличает печальное положение дел, он предлагает ряд советов для улучшения ситуации. Только, к его словам не прислушались тогда, не прислушаются и сейчас. Наибольшего сочувствия удостаивается основная доходная часть Алтая – рудники, на которых можно добывать очень много разной руды, но Отпетый, с печальным тоном, повествует о варварских методах добычи и отсутствии желания у ответственный лиц разведывать новые места. Изначально пришли на уже известные места добычи, поскольку задолго до русских тут обитал народ, который Отпетым называется Чудью. Они первыми принялись за поверхностную разработку рудников, чем и продолжили пользоваться пришедшие им на смену новые люди. С горным делом на Алтае до сих пор тяжёлое положение, а вот развитое сельское хозяйство уничтожается практически на корню, загоняя Алтай всё в более печальное положение, из которого он опять же не скоро сможет выбраться. Бедная земля на периферии страны век за веком не может обрести счастье, и не обретёт, на что Отпетый открыл глаза.

Что поделать. Алтай, как и вся остальная Сибирь, изначально выполнял для страны одно важное значение – был местом для ссылки людей. Европейская часть страны не спешила налаживать связи с местным населением, получая для себя только золото и серебро с медью, необходимые для выпуска денежной массы. Отпетый, с сожалением, говорит о совсем других инвестициях, которые вкладывают в Алтай далекие народы, вроде шведов, что-то здесь нашедших, да решивших наладить постоянный товарообмен через Обь. Отпетый так и говорит, что пользу извлекают иноземцы, пока своим тут ничего не требуется. И сейчас в новостях мелькают только сводки о визитах представителей тех или иных стран, да с большой помпезностью всё это обставляется. То алтайский сыр скупают для нужд Франции, то вся пшеница уходит на пропитание Скандинавии, а бывает так, что гречка становится весьма важной культурой, но вне Алтая. От людей, заставших советские порядки, также слышишь о пустых прилавках, тогда как весь товар уходил в другие регионы, оставляя местному населению чувство непонятной гордости за качественный продукт. Печально, когда нет ощущения действительной пользы, а лишь наблюдаешь иллюзию успеха.

Отпетый переводит алтайские горы словом “золотые”, ссылаясь на тюркские и китайские языки. Он рассказывает об известных путешественниках, посетивших Алтай с целью дальнейшего транзита, и их именами теперь названы улицы. Только насколько это справедливо в отношении людей, заглянувших на эти земли на два-четыре месяца с обозреванием уже известных мест, и без попыток узнать что-то новое. Их посещения были обличены в литературную форму, в которой они только повторяются, не давая стороннему человеку новых сведений. Лично от “золота” у меня всплывает только одна ассоциация с профессией “золотаря”, а если всплывает, то оно и должно всплывать, ведь золото должно тонуть, да не тонет, а остаётся на поверхности: пустотелым стал Алтай.

Отпетый в книге рассказывает о климатических особенностях региона (например, в Барнауле среднегодовая температура равняется нулю), о быте и нравах местного населения, сохранивших великорусское и новгородское наречие, да обряд умыкания невесты; а вот навоз для удобрения совсем не используют, отчего по улицам невозможно передвигаться – порой проще становится построить дом в новом месте, куда и перебраться дальше жить. Картофель в восьмидесятых годах XIX века на Алтае сажали редко, считая его, как и табак, “нечистым зельем”. Предпочтение отдавалось огурцам, капусте, моркови, редьке, брюкве и репе. Было сильно развито скотоводство: на одного крестьянина приходилось не менее сорока лошадей. Судоходство не развивалось, и до сих пор не развито. Зато по выплавке серебра и золота алтайские заводы уступали лишь Австрии.

Отдельного внимания удостаивается медицина, пребывавшая в крайне плохом состоянии. Диковинную болячку, именуемую сибирской язвой, никто изучать не брался, а местные от неё спасались простым рецептом: накрывали тряпкой поражённое место, обкусывая его по краям зубами или прокалывали и присыпали табаком с нашатырём. Весьма нелестно Отпетый отзывается о ведении лесного хозяйства, одной из необходимейших отраслей для нужд горного дела: постоянные пожары из-за неправильного весеннего и осеннего выжигания травы сочетаются с варварским вырубанием всего и вся, без забот о новых посадках.

Выводом, после прочтения книги, может быть только печаль – с 1882 минуло много времени, но всё осталось на своих местах. И не только на Алтае, а повсеместно.

» Read more

Карл Леонгард “Акцентуированные личности” (1936)

Если книга способна разрешить какую-либо жизненную проблему и помочь осознать немного иной взгляд на происходящие события, то такую книгу можно смело рекомендовать к прочтению. Книга Карла Леонгарда “Акцентуированные личности” как раз из таких. Не каждому дано под силу понять труд психиатра, только Леонгард не прибегает к заумным терминам, делясь с читателем своей версией психических отклонений, а наоборот рассказывает всё в крайне доступной форме. Безусловно, читая подобную литературу, читатель ищет описание себя, да не просто похожее, а абсолютно идентичное. Трудно такое найти в описании отклонений от нормы, но каждому из нас всегда присуще то или иное явление, что легко разрешается, если прочитать и осознать, а заодно перебороть самого себя.

Что представляют из себя акцентуированные личности? Это небольшие отклонения от нормы или совсем большие – обо всём Леонгард расскажет подробно, приведя для примера истории из собственной практики, где показываются люди нормального типа, с некоторым отклонением и практически безнадёжные, обязательно среди примеров Леонгард располагает истории детей, давая читателю поучительные уроки, из которых ясно следует взаимосвязь влияния окружающей обстановки и методов воспитания, когда из изначально нормального ребёнка может вырасти неблагополучный для общества психопат, не осознающий своей опасности и уже не в силах перебороть свои отрицательные черты.

Большой упор Леонгард делает на три типа личностей: демонстративные, педантичные и возбудимые. Сами по себе такие люди – это нормальное положение дел. Кто-то любит жить на публику, иные с головой уходят в соблюдение нужного им хода вещей, а третьи просто крайне возбудимы, что тоже нормально, но у всего есть свои пределы.

Среди демонстративных личностей Леонгард выделяет истериков, чья вторая натура легко заменяет первую, а осознание мира реального заменяется воображаемым. Такого человека трудно переубедить, поскольку он сам твёрдо верит в свои суждения. Что говорить о мыслях, если он может не чувствовать боли, если себя убедит в достаточной мере. Одним словом, истерики вытесняют из себя одно понятие, заменяя его другим. Они могут убедительно лгать, и даже полиграф не отметит в этом отклонения от правды, ведь в своей лжи они полностью уверены. Отклонение от нормы становится понятным любому читателю. Есть свои плюсы у таких личностей – из них получаются отличные писатели.

В противоположность демонстративным личностям поставлены личности педантичные. Они не могут вытеснить из себя одно другим, находясь в постоянном напряжении и боязни что-то пропустить. Леонгард твёрдо уверен, что такие люди никогда не злоупотребляют алкоголем, поскольку всегда скоординированы. Патологическим отклонением педантичного человека является понятие ананкаста. Такой человек не просто проверяет входную дверь перед уходом, а может оторвать ручку, пока не успокоится окончательно. И так во всём: не забыл ли он пластиковую карту в магазине, отключил ли электрическую плиту дома, правильно ли заполнил документацию на работе и т.д. В ходе всех проверок, перепроверок и дальнейших пере-пере-перепроверок такой человек со стороны больше похож на безумца. В лёгкой степени отклонения с этим можно бороться, а вот в крайних формах – такую зацикленность очень сложно излечить.

Очень хорошо Леонгард описывает возбудимых личностей, делясь опытом многолетних наблюдений. Всегда в очереди у касс появляется человек, веселящий толпу своими агрессивными высказываниями. Говорить без обоснования о таких людях – получается только грубо, поскольку Леонгард лёгких на подъём людей наделил одним отрицательным свойством – они плохо соображают. Снижение скорости мыслительных процессов компенсируется мгновенной агрессивной реакцией. Такому человеку проще ударить, нежели дать ответ. При этом, возбудимый человек не будет расстраиваться или переживать по данному поводу. Обычно такие люди отличаются своими габаритами, что затрудняет общение. Пожалуй, вместо спора и отстаивания своей точки зрения – лучше уступить, такой вывод читатель выносит для себя при внимательном изучении данного типа личности.

Об остальных личностях Леонгард высказывается поверхностно. Такие типы понятны только профессионалу, работающему с ними на протяжении долгих лет. Наибольшую трудность представляют застревающие личности со склонностью к паранойе – такие люди находятся посередине между демонстративными и педантичными личностями, раскачиваясь как на качелях, застревая то в одном положении, то в другом. Застревающие личности просто должны быть, ведь редко существуют люди со 100% попадаем в ту или иную группу. Всегда есть исключения, но исключения чаще являются большинством, поэтому трудно приходится психиатрам и психологам, работающим с людьми, чей жизненный путь надо прослеживать с первых дней на этом свете, только тогда может быть выявлена проблема.

Дополнительно Леонгард разделяет людей на гипертимических и дистимических. т.е. проще говоря на оптимистов и пессимистов. Только оптимисты у Леонгарда – это жизнерадостные люди, которые в жажде принятия жизни с положительной стороны доходят до абсурда. Они не относятся серьёзно к опасностям, легко переступают этические нормы, а про чувство долга никогда не вспоминают. Пессимисты у Леонгарда – серьёзные люди, больше подверженные печалям и в жизни чаще видят отрицательные стороны.

Завершают рассмотрение всевозможных вариаций – типы по темпераменту: аффективно-лабильные разумеется лабильные, они постоянно меняют своё состояние от гипертимического к дистимическому, а по сути это можно просто назвать нормой; аффективно-экзальтированные слишком бурно реагируют на жизнь; тревожные (боязливые) личности отличаются робостью и неуверенностью в себе; эмотивные личности страдают от тонких эмоций, вроде повышенной слезливости, допустим, при просмотре фильмов или чтении книг.

Вторая часть книги посвящена детальному разбору различных персонажей из самых разных произведений. Каждый читатель в книге находит то, что ему интересно в данный момент. Леонгард при чтении старался ко всем применять свой взгляд, отчего разбор превращается в поиск демонстративных, педантичных и прочих личностей, которых, если не сам, то с помощью других, но Леонгард всё-равно находил. Только один тип у него вызвал затруднения, это как раз педантичная личность. Леонгард сокрушается, что таких практически не существует среди главных героев, а уж про ананкастов можно даже не вспоминать (жаль не попал в его руки “Писец Бартлби” Германа Мелвилла). Леонгард объясняет это свойством самих писателей, отражающих в своих произведениях собственное мировосприятие, а педантичных среди писателей, как уже было сказано выше, Леонгард не видит. Стоит отметить хвалу в сторону русской классики, где Леонгард останавливается на Тургеневе, Толстом и Достоевском, причём Достоевский будет особенно восхваляем, ведь как знает каждый читатель – Фёдор Михайлович очень любил наделять своих героев теми или иными отклонениями от нормы, когда добрая половина лиц в его книгах уподоблялась истерикам.

При чтении книг по психологии и психиатрии всегда приходишь к одному выводу – каждый по своему прав. Система Леонгарда тоже применима к жизни, многие в ней действительно смогут найти себя. И как знать, может кто-то поубавит истеричность, кто-то перекроет воздух своему внутреннему ананкасту, а кто-то наконец-то поймёт, отчего от так агрессивен.

» Read more

1 175 176 177 178 179 211