Category Archives: Классика

Александр Дюма «Двадцать лет спустя» (1845)

Цикл «Три мушкетёра» | Книга №2

Людовик XIII умер, Ришелье больше нет: минуло 20 лет. Александр Дюма не спешит расставаться с харизматичными героями, придумав для них очередное историческое приключение, наделив каждого новым богатым жизненным опытом, от которого каждый из бывшей единой бравой четвёрки ныне стал скучающим созерцателем жизни. Ровно 10 лет назад до начала сюжетной линии родился Людовик XIV, он же Король-Солнце, он же человек-эпоха, что позже провозгласит девизом своего правления «один король — одна религия»; вместо грозного и влиятельного серого кардинала теперь вакантное место занял своеобразный Мазарини, чья роль во французских хрониках имеет важное значение. Этот небольшой отрезок примечателен прежде всего фрондой, то есть актами народного неповиновения, выражаемые больше устно и без перехода к активным действия, используя только в виде насилия редкие незначительные хулиганские выходки. Было разумно, что Дюма решил не ограничиваться Францией, отправляя мушкетёров снова в Англию, где свободолюбивое население поставило себя выше фрондёрства, утопив право короля царствовать в крови. К власти пришёл Кромвель… Франция пока не знает, что ей в будущем светит такой же расклад, но трилогия Дюма в будущее не заглядывает.

Ретивый горячий Д’Артаньян по прежнему является ключевой фигурой, старающейся собрать своих друзей в единое целое. Только ему 40 лет, пыл его остыл; остальным тоже зрелость напрягает поясничные позвонки, а кто-то едва-едва не перешагнул 50-летний рубеж. Разумеется, Дюма не может дать героям возможность забросить все свои обязанности ради сиюминутного приключения. Да и дружба с годами уходит в прошлое, оставляя вместо себя только воспоминания. Впрочем, Дюма хорошо набил себе руку, не давая читателю почувствовать скоротечность развития событий. Обо всём рассказывается в самых ярких красках, а герои не просто общаются, а по большей части болтают на самые различные темы (и чаще всего на совершенно посторонние). Кроме того, Дюма решает добавить в книгу больше основательности, прописывая приключения новых персонажей, чьё присутствие никак не влияет на сюжет книги, становясь чем-то вроде небольших подсказок насчёт заключительной книги в трилогии о похождениях «Трёх мушкетёров»: заточение герцога де Бофора, взросление Рауля де Бражелона.

Самое главное, ради чего стоит читать «Двадцать лет спустя» — это не только исполнение желания по более близкому знакомству с Мазарини, но и проделки мстительного сына Миледи. Этот славный антагонист по своим возможностям и достигнутым результатам превзошёл все ожидания. Даже непонятно — кому стоит посочувствовать: искателям спокойного образа жизни или матёрому служителю английской революции, существующему только ради желания убивать. Руки по локоть в крови, в трюме пять бочек «динамита», жуткая улыбка через сверлящие тебя глаза и постоянный крикостон — «Она же моя мать!». От всего этого делается дурно, но книга только выигрывает в виду медлительного разворачивающегося действия, где хоть что-то служит активной угрозой для желания отложить книгу в сторону. Нет, с такими героями этого сделать не получится.

Последним важным моментом книги является громадная фигура Кромвеля, противостоящая монарху Карлу I и добившаяся превосходных результатов на волне гражданских войн. Пускай, Дюма не акцентирует на этом внимание, предоставляя основным героям вскользь поучаствовать в событиях. Конечно, весь сюжет вокруг потерпевшего поражение короля, уже смирившегося с судьбой окончательного провала свой политической карьеры, это дополнительная возможность для Дюма показать тягу к необходимости управлять государством специально выбранному для этого человеку, достойного трона по праву рождения и по знатному происхождению. Красивая сцена для благородных поступков с обилием слезливых сцен и всё тех же актов благородства, которые продолжают присутствовать в эту эпоху высшего романтизма духовных порывов.

Достойное продолжение достойного начала, заслуживающее обязательного чтения заключительной части.

» Read more

Чарльз Диккенс «Холодный дом» (1853)

Главный герой Диккенса просто обязан пройти в своём жизненном пути через пансион, без этого у Диккенса не будет клеиться повествование. Совершенно неважно, чем жил человек до пансиона, чем он будет жить после пансиона; главное — это любыми путями заставить главного героя поступить в пансион. Желательно при это лишить человека всего, посулив доверчивому читателю множество бед для хорошего члена общества, никогда не строившего планов по наживанию состояния на чужих бедах. Жизнь изначально настроена против любых проявлений радости, в этом Диккенс из книги в книгу пытается убедить каждого. Делает он это крайне настойчиво, не изменяя самому себе, облекая каждую историю в рамки аквариума с толстыми стенами, где все что-то говорят, но если прислушаться, то понимаешь лишь наличие пустоты без какой-либо конкретной мотивации поступков. Просто люди находятся внутри заданных рамок, совершая красивые движения, делая это размеренно, не придавая значения чему-либо кроме замыслов автора, старавшегося в несколько глав обрадовать читательский мир новым выпуском журнала с продолжением очередной истории. Пришла пора познакомиться с «Холодным домом» — сказкой о Золушке, чья печальная доля начинается со смерти благодетеля, продолжается практически у злой мачехи, половину книги героине предстоит бороться за чистоту рассыпанных злаков, чтобы под конец в стиле Чарльза Диккенса наконец-то обрести счастье. Думаете — это раскрытие сюжета? Отнюдь — это краткое описание практически всех книг писателя.

Как любой писатель, что заботится об отражении собственной жизни в произведениях, давая таким образом более лучшую возможность для понимания происходящего в повествовании; Чарльз Диккенс, кроме введения пансиона, даёт читателю возможность погрузиться в быт судебных разбирательств, к коим и сам писатель был когда-то причастен. Хорошо с этим можно ознакомиться в «Дэвиде Копперфилде», где Диккенс решился вскрыть очередную кровоточащую язву, не дающей покоя, покуда в одном государстве существует несколько судебных систем. «Холодный дом» в этом плане гораздо легче — в сюжете есть только одно толковое разбирательство, которое длится более 50 лет, где всё перемешалось, а количество томов по рассматриваемому делу перевалило едва ли не за 800. Разумеется, всё это касается центрального места книги — Холодного дома, названного так скорее за его печальную участь, сделавшей примерную стоимость много ниже грозящих судебных издержек. Подумать только — 50 лет… эпическая история, о которой Диккенс при всём желании мог рассказывать 150 лет, но решил ограничиться лишь самым поверхностным, если, конечно, слово «поверхностно» можно применить к творчеству писателя.

Трудно сказать, действительно ли «Холодный дом» является поворотным моментов в писательском деле Диккенса? Кажется, что ничего не меняется — годы идут, а Диккенс не сходит с проторенного «Посмертными записками Пиквикского клуба» пути. Одно остаётся на месте — это большая форма любого задуманного писателем сюжета. Совсем не имеет значения, что всё это больше напоминает бесконечную историю c меняющимися декорациями, где создатель ничего толком не меняет, пытаясь в меру своих сил отразить происходящие вокруг события. Можно ли назвать «Холодный дом» попыткой написать историю в духе «женских романов»? Опять же нет. Книга настолько пропитана самим Диккенсом, что невозможно пытаться примешать сюда что-то иное, поскольку совершенно понятно — такое творчество нельзя разбавить: оно наработано долгим кропотливым трудом каждодневной работы над собой. Пускай, что такая работа не несла цели что-то изменить, ведь Диккенс был популярен и без этого, а значит нужно было писать в том же духе. Этим Диккенс и занимался.

Жаль, нет центрального отопления. Жаль, нет в книге зимы. Жаль людей, чья книжная полка не раз ломалась от полного собрания сочинений Чарльза Диккенса — для них нужен отдельный стеллаж.

» Read more

Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» (1936)

«Унесённые ветром» — это частица совести американской нации, пытавшейся пересмотреть свою собственную историю, прекрасно осознавая применение к самим себе уничижительных обходительный манерных наклонений. Перед рассмотрением содержания книги нужно сперва погрузиться в прошлое, вспомнив «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, той книги, что подвела американское общество к осознанию неизбежности противостояния северных и южных штатов, не нашедших согласия по вопросу отношения к рабству. Даже после гражданской войны согласие сторон оказалось эфемерным, замороженным на 100 лет, покуда в США снова не вспыхнула напряжённость, получившая своё начало уже не от «добрых» людей, а найдя опору среди самих угнетённых. Если кто-то плохо представляет силу литературы, то «Хижина дяди Тома» является тем самым ярким примером, побудившим человека к действиям. К сожалению, Маргарет Митчелл родилась в южных штатах, а её образ мысли оказался слишком мягким для отражения важных для американской нации событий, поскольку «Унесённые ветром» — это запоздалая часть волны анти-томских книг, старавшихся показать жизнь рабского юга с самой выгодной стороны.

Главная героиня книги — склонная к авантюрам девушка, чья жизнь прошла в очень непростые для её штата периоды. Счастливое детство резко оборвалось на фоне вспыхнувшей гражданской войны, сознательная жизнь пришлась на тяжёлые годы разрушенной экономики, а зрелые годы показали ещё более печальную картину — в жизни счастья быть не может. Маргарет Митчелл хотела отразить типичную южанку, гордую от чувства собственного превосходства, или ужасы войны? Вот основной вопрос, который должен беспокоить читателя. Тема любви в книги поднимается слишком идеализированным образом, застрявшим на стадии юношеских предпочтений, не сумевших растоптаться главной героиней о бытовые проблемы. По сути, главная героиня так и не повзрослеет, а изначально отрицая культ денег всё-таки примет на себя образ янки, которого чуралась с самого начала, но к которому стремилась с пелёнок.

Гражданская война — стороннее событие, не дающее какого-либо понимания. Автор оставит читателя без лишних сведений, не давая понять почему война началась, какие цели преследовались, отчего стороны пришли к соглашению. Действительно, не могут же соседи без объяснения причин начинать военные действия. Со стороны Маргарет Митчелл это выглядит как желание одних показать свою удаль перед другими. Отсталый аграрный юг, не имеющий выхода к морю, не развивающий промышленность, решает что-то там доказать северным штатам, погрязших в культе доллара, живущих ради наживания богатств и имея целью сделать негров равными себе. Более никакой конкретики. Если же брать проблему негров, то её по представлениям писательницы — нет. В книге нет никаких упоминания о жестоком обращении. Негры просто выставляются автором чем-то вроде крайне ленивых людей, не желающих выполнять чужие обязанности, привыкшие к строгому выполнению закреплённых за ними функций. Стоит ли после этого считать «Унесённых ветром» отражением эпохи или чем-то вроде достижения наивысшей степени гуманности, выстраданной в противоречиях молодого неокрепшего государства? Разве может быть совесть американской нации запятнанной, учитывая такое мировоззрение её представителей.

Вторая часть книги происходит по завершению гражданской войны. Главная героиня уже не юная девушка, а вполне понимающая смысл в жизни женщина, имеющая за плечами несколько браков, желая от жизни только материального благополучия. Конечно, надо добиваться для себя лучшего положения любыми методами, только главная героиня с самых первых страниц книги любила быть в центре внимания, стараясь получить всё, что ей нравится. Будет грубо так говорить, но если из имени Скарлетт убрать последнюю букву, да заглянуть в словарь, то от первого значения «алый» до последнего — «проститутка» можно встретить ещё определённое количество значений, которые все с разной степенью успеха можно применить. Слишком часто главная героиня ложится под мужчин, пытаясь извлечь из этого выгоду. Осуждать её никто не станет: мало её поведение отличается хоть от той же «Анжелики» четы Голон, описавших похождения похожего персонажа во времена Людовика XIV. С главной героиней «Унесённых ветром» можно сравнить добрую часть героинь Эриха Ремарка, особенно самую первую, которая Гэм.

«Унесённые ветром» слишком объёмная книга, чтобы стараться её поверхностно обсудить, но вышесказанного вполне хватит.

» Read more

Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (1813)

Утрированный вариант мировосприятия через атрофированные возможности воспроизведения окружающего — таковыми представляются читателю мужского пола пара гордости и предубеждения, слитых воедино Джейн Остен (писательницей из прекрасной и далёкой великосветской Британии, где полагалось иметь всё, либо не сотрясать впустую воздух). Можно смело ставить на произведение штамп женской литературы, чтобы оказаться в дураках, ничего не понимающих в литературе. Пока среди людей существуют женщины — до тех пор будет пользоваться спросом печатная продукция, отражающая чувства и эмоции, не имея претензий на что-то большее. Содержание книги оказывается пустым, не способным в поворотные моменты показать наличие твёрдой почвы для проведения чёткого анализа, минуя эфемерные сиюминутные слова, направленные на разговоры ради разговоров, когда никто не занят важным делом, но активно занимается обсуждением надуманных проблем.

Спрос всегда был, он будет дальше только расти. Заниматься переливанием из пустого в порожнее — это любимое занятие многих поколений людей, среди которых оказываются и писатели. Значение Джейн Остен велико, только трудно усвоить сюжет, основанный на непримечательных проблемах, выпестованный из того самого утрированного варианта мировосприятия. Достаточно было взять стандартную для общества ситуацию, отринув практически все отрицательные стороны жизни, давая читателю возможность насладиться дистиллированным текстом, лишив повествование какой-либо привязки к происходящим вокруг героев событиям. Ещё не грянула техническая революция, сама Британия погрязла в застое, чопорность исчезла из речей, балом правит удачный брак, а на большее при чтении надеяться не приходится. Почему гордость, откуда предубеждение? В книге толком не удаётся рассмотреть даже нравов общества, поскольку всё повествование является опытным образцом, запаянным в колбу с подходящим микроклиматом.

Очень трудно читать книгу, где нет динамики, а сюжет более наполнен водой, нежели хотелось бы его видеть на страницах. Всё готов простить, если сумеешь найти действительно важные исторические моменты. Допустим, традиция оставлять женщин без наследства, завещая всё далёким родственникам-мужчинам — это обыденное явление. Никуда при этом не денешь влияние женщин, стремящихся прибрать любое богатство поближе к своим рукам. Обязательно должны быть прописаны бедные родственники, с трудом осознающие, но принимающие всё без лишнего ропота. Вне всяких решительных действий, все без исключения герои, совершают только говорительные движения, полностью ими ограничиваясь. За первым диалогом следует второй, далее третий и четвёртый, а с мёртвой точки всё не сдвигается. Зароненные в душе сомнения просто сами прорастают буйным цветом, радуя читателя хоть такими поползновениями, покуда совсем не одолел сон от мерного хода кресла-качалки.

Презрение ко всему вокруг, чего принято чураться, стараясь максимально отдалиться — именно такой предстаёт читателю Британия времён Джейн Остен. Конечно, каждый писатель отражает события, пропуская их через собственное мировосприятие. Может и было что-то другое, о чём следовало написать, минуя страсти помещиков вокруг наследства, а также всевозможных вариантов поиска хорошей партии, либо достойного для себя положения в обществе. Всё крутится вокруг, казалось бы, самых бытовых проблем, лишённых какого-либо шанса развиться во что-то действительно стоящее. Впрочем, каждый кулик будет хвалить своё болото. Если твой вкус привык видеть другие порядки в обществе, испытывать собственное осознание на тонкостях философических диспутов и решать задачи более крупного масштаба, нежели чья-то рядовая свадьба, то за книги Остен лучше и не браться вообще.

Самое главное — это то, что «Гордость и предубеждение» является безусловной классикой мировой литературы, с которой должен ознакомиться каждый. А вот все возможные выводы из прочитанного будут являться личным делом читателей. Разумеется, мировая классика не ограничивается только произведениями европейских или американских писателей, но многим на это откровенно безразлично. Следовательно, гордость и предубеждение остаются.

» Read more

Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать» (1954)

«Время жить и время умирать» — это радость для некрофила: Ремарк с большой любовью описывает истлевшие тела на полях сражений и раздавленные трупы под разваленными домами. Первая реакция — шок, вызванный выверенными до мельчайших деталей подробностями. Такие моменты невозможно перенести на экран, покуда зрителей больше захватывает бесполезный спецэффект ветром рвущегося на фрагменты фюзеляжа самолёта или точное следование взгляда за падающей бомбой и следующий за этим взрыв, после, казалось бы, на нескольких секунд задумавшегося механизма. Ремарк чётко рисует каждый кадр, создавая у читателя ощущение присутствия. Да, воевать в России, это не может сравниваться с боями в Африке. Если жаркий климат беспощаден к телам павших воинов, то слякотный климат нашей страны может хоронить один слой над другим, а тот над третьим, перемешивая всё в кашу, что потом с трудом можно отличить своего от чужого. Ремарк категоричен в описании ужасов войны, показывая их именно ужасами, а не героическим сужение фронта, либо постыдным отступлением с завоёванных областей назад.

Во многом, Ремарк уже писал о подобном, повторяя сюжет «На западном фронте без перемен», только немного другими словами и в несколько ином антураже, поменяв западный фронт на восточный, а противника сделав не из бывшего врага, а из бывшего союзника, от которого родная страна писателя вынуждена терпеть поражение за поражением. Ремарк вкладывает в уста героев книги много мыслей, представляя их на суд читателя точно такими же неуверенными в себе людьми, потерявшими смысл жизни, когда пропаганда начитает вызывать лишь усмешки, а замалчиваемые события порождают подозрения. Только деваться солдатам с фронта некуда — нужно продолжать бессмысленное отступление, пока руководство кормит обещаниями о новом оружии.

Да, Ремарк мастерски показал обыденную сторону войны. И знаете — вторая мировая война ведь не была настолько негуманной, как это принято считать. Были концентрационные лагеря, были толки о превосходстве рас, но при этом на поле сражений уже не прибегали к применению боевых отравляющих веществ, а если и прибегали, то Ремарк о них не говорит. Вспомните «На западном фронте без перемен» — это же ползание по воронкам, заполненных водой, с натянутым на голову противогазом. Достаточно посмотреть несколько фотографий, как в голове всплывают возможные кадры третьей мировой войны, которая может повторить глобальность второй и, по желанию убивать всю живую массу, превзойдёт первую.

Одно удручает, начав с окопных бесед, главный герой отправляется в отпуск в родной город, подвергающийся регулярным авианалётам. Тут и начинается тот самый Ремарк, к которому читатель привык. Не за войной предстоит наблюдать, а за хаотическими движениями в тылу, где надо герою дать больше страданий, нежели он испытывал на фронте, и обязательно нужно главного героя влюбить в девушку с тяжёлыми эмоциональными проблемами. Даже алкоголь толком в книге не упоминается, хотя Ремарк в лучших своих традициях снова познакомит читателя с какой-нибудь разновидностью подобной жидкости.

И нет понимания целостности сюжета, а есть только осознание спонтанно происходящих событий. Жизнь у Ремарка не подчиняется каким-то привычным нормам, уподобляясь скорее форме постоянных переживаний за рождение в столь агрессивном мире, где человек используется лишь для осуществления чьих-то амбиций, О то, что главный герой вынужден страдать — так это просто время такое. Действительно, можешь цепляться за жизнь, а можешь умереть — выбор за тобой. Впрочем, если эта книга Ремарка пошла полностью по стопам «На западном фронте без перемен», то можно кратко сказать, что в творчестве Ремарка по прежнему нет перемен. Всё повторяется…

» Read more

Чарльз Диккенс «Дэвид Копперфилд» (1850)

Копперфилд — медное месторождение, если переводить с английского языка. Медь известна человечеству с древнейших времён: именно благодаря меди случился сперва бронзовый век, а позже наконец-то стало доступно золото. При всех своих положительных качествах, когда-то разработанное месторождение становится крайне токсичным для окружающей среды, отчего местная флора и фауна значительно преображаются. Что же хотел сказать Диккенс читателю, одаривая персонажа такой фамилией, говоря в предисловии о частичной автобиографичности романа? Может — он с юности впитывал в себя всё как губка, став в итоге тем, кем его сделало окружение и те жизненные ситуации, наложившие отпечаток на характер? Пройдя этап бронзы и отскочив от этапа железа, Диккенс уподобился золоту — такая банальная истина, вытекающая из заданных условий писателя. Осталось только понять, зачем после себя было оставлять отравляющую душу библиотеку чрезмерного количества текста.

Тяга Диккенса к большому количеству слов видна сразу. Для этого не надо ставить стопкой всего его книги, чтобы они достигли высоты, наверное, в несколько метров. Такой вывод следует уже из самих названий книг, которые переводчики предпочитают сокращать до наибольшей степени возможного благоразумия. Не «Дэвид Копперфилд», а «The Personal History, Adventures, Experience and Observation of David Copperfield the Younger of Blunderstone Rookery», что никак тоже не «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим», как гласит иной вариант перевода названия. Не «Домби и сын», а «Dealings with the Firm of Dombey and Son: Wholesale, Retail and for Exportation». Конечно, это два самых ярких варианта. в остальных случаях Диккенс не был так щедр на названия, а чем дальше писал, тем более краткими они становились. Основательный подход к написанию книги — вот залог плодовитости Диккенса.

«Дэвид Копперфилд» объединяет в себе многие элементы творчества писателя, а также служит своеобразным романом, впитавшим в себя ровно всё то, что было написано до него. Практически, компиляция, что была переписана новыми словами, где события переставлены местами, немного подправлены герои, но в целом всё точно тоже самое. Будет читателю и сказ о горьком детстве ребёнка, оставшегося без родителей, и печальное повествование о плохих людях и противным человеческому пониманию условий содержания в пансионах. И так далее, и тому подобное. Упор, конечно, делается именно на молодые годы. Дальше всё опять же скатывается в сумбур, как бы не пытался Диккенс сам себя оправдать. Читатель не поверит писателю, который не до конца раскрывает секрет своего успеха, описывая молодое дарование, что скрывает от всех те книги, о которых пишет. Зачем же о них говорить — замечает сам Диккенс — если они стали популярными, то это в объяснениях не нуждается.

Единственное над чем Диккенс приоткрывает завесу — это сведения о существовании во времена его молодости разделения судов на светские и церковные, в коих дебрях главному герою нужно будет барахтаться бесконечно долгое количество страниц, участвуя в разбирательствах и припоминая различные смешные случаи из собственной практики. Всё это, безусловно, забавно и доставляет некоторое количество удовольствия, но выискать всё это в тех тоннах неограниченного количества диалогов ни о чём, где Диккенс даже не старался что-то рассказать, а просто продолжал переливать воду из стакана в стакан, забывая продвигаться вперёд. Что поделать — нужно было каждую неделю литературный журнал с очередной главой издавать, вот и прилагал Диккенс всё своё умение для поддержания нужного объёма очередного издания.

Автобиография Диккенса в виде «Дэвида Копперфилда» лишь частично сделала автора ближе… ничего нового не сообщив.

» Read more

Джейн Остин «Чувство и чувствительность» (1811)

Хочу дать дельный совет мужчинам при чтении английской классики, а особенно если её авторами являются женщины, начинайте с краткого изложения. Такой подход спасёт вас от непонимания размытости сюжетных линий и позволит чувствовать себя более уверенным при заплывах автора слишком глубоко в ходе очередной скучной многочасовой беседы под рукоделие у камина. К самой Джейн Остен не может быть никаких претензий — ей спасибо уже за то, что воссоздаёт для потомков образ той напыщенной и чопорной Англии, которой она представляется миру сейчас, только в описываемый Джейн Остен период конца XVIII-начала XIX века это возведено в абсолют. Главные герои не какие-то мануфактурные рабочие или люди средней руки, а вполне себе обеспеченные деньгами люди, напоминающие скорее классический образ Обломова, но при отсутствии какой-либо технической революции на горизонте. Всё просто прекрасно, а мир вокруг идеален — такое первое впечатление от жизни главных героев. Они лишь страдают от переизбытка денежной массы, либо страдают от её отсутствия — вот и весь спектр проблем. Остальное может подождать, покуда каждый строит планы крамольного толка.

Сама Джейн Остен стала жертвой эпохи, оставшись без всего к концу жизни, который наступил в 30 лет. Сейчас в такое трудно поверить, но тогда это было безжалостным фактором. В наше время женщина лишь после 30 начинает задумываться о семье, предварительно сделав карьеру, да заработав на квартиру и автомобиль. Времена Джейн Остен были более суровыми, вот о них читателю и предстоит читать. Но беда не приходит одна — английские классики весьма трудны для понимания. Грубо говоря, трындёж обо всём на свете, причём типичный женский разговор об отношениях между людьми. Мужчины обычно говорят про технику, работу и прочие осязаемые и волнующие их души моменты — на этом общение и строится. У классиков английской литературы это далеко не так. Остен тоже заставляет мужчин думать лишь об отношениях, про остальное можно и не вспоминать. Лишь начало книги слегка завлекает, показывая сцену жадного распределения денег, давая вводную в мир нуждающихся и чрезмерно богатых.

Любовь зла — полюбишь и козла. Примерно подобную истину пытается донести до читателя Джейн Остен в «Чувстве и чувствительности». Только не будет в книге никаких козлов, а будет множество предвзятых отношений, которые крутятся вокруг сложившихся принципов общества. Люди настолько подвержены чужому мнению, что всегда под него подпадают, начиная мыслить точно так же. Ну да, нужно найти себе достойную богатую партию, либо молодого и красивого. Иначе общество будет над тобой смеяться, перемывая в бесконечных разговорах (опять же!) всю твои жизнь и твои личные убеждения. Было бы дело в африканской саванне или среди каннибалов Новой Зеландии, да хоть среди агрессивных туземных воинов радуги с Тайваня — сюжет строился бы в других декорациях и вокруг совсем других тем. Поэтому, если взялся за чтение Джейн Остен, то не вороти нос, а изучай нравы того времени, либо ищу другую литературу.

С «Чувства и чувствительности» творчество Джейн Остен только начинается для русскоязычного читателя. Впереди, говорят, есть более достойные работы, способные захватить дух. Осталось это проверить на себе лично. Но если в итоге ничего не понравится, то это не станет печальным результатом знакомства с творчеством автора, а даже наоборот позволит себя чувствовать гораздо более подкованным в знании нетленной классики.

» Read more

Герман Мелвилл «Моби Дик» (1851)

Китобои — такой профессии сейчас нет, а если кто и промышляет ловлей китов, то делается это под неодобрительным прищуром большинства стран, запретивших промысловую охоту, дабы сохранить оставшихся особей, практически уничтоженных самым варварским способом. Человеческое стремление к истреблению окружающей среды каждый раз поражает воображение, но в «Моби Дике» нет той разнузданности, которая может быть присуща людям моря. За всю историю человечества, те — кто уходил в море, всегда воспринимались по разному. Их вклад в добычу пропитания, в торговлю, в налаживание контактов — бесценен и бесспорен. Моряк — это состояние души. Он оторван от земли, пребывая год за годом в замкнутом пространстве, окружённый толщей воды. Век за веком тянулась борьба с водной стихией, пока не появились китобои со своим кодексом чести и принципами жизни, кардинально выделившими их на фоне всего остального морского люда. Если верить Мелвиллу, то китобои — это элита морского дела, на которую все остальные плевать хотели. Охота за крупным зверем требует железных нервов.

Не сказать, что Мелвилл как-то пытался отобразить ту самую охоту за Белым китом, о которой принято кричать со всех аннотаций. Белый кит — это символ, это мифическое создание, это чудовище пучины, готовое разорвать любое судно пополам, если оно ему придётся не по нраву. Такой жестокий нрав Моби Дика объясняется понятливым отношением к безжалостным людям, уничтожающим его собратьев ради жира и китового уса, оставляя всю остальную часть туши на поживу акулам и прочим морским обитателям. Современный читатель назовёт это варварством и дикостью, а человек того времени — необходимой составляющей жизни. Без жира никуда, а без уса и подавно. Драгоценная рыба убивалась в неописуемых масштабах, почти приведя состояние пребывания в морской среде огромных млекопитающих до стадии вымирания.

Собственно, Герман Мелвилл не зря считается классиком американской литературы, а сама книга посвящена Натаниэлю Готорну, другому классику американской литературы. Если слово классик может быть громогласным, то иное прозвание зачинателем — самое верное определение. Писатели младых лет существования Северных Штатов Америки были первооткрывателями и исследователями в литературе вообще, позволяя потомкам с удовольствием читать и наслаждаться изысками. Если Эдгар По не нуждается в представлении, но Готорн знаком далеко не каждому, хотя и он внёс значительный вклад, став чем-то вроде предвестника Мелвилла. Сам Мелвилл прошёл долгий жизненный путь, до того как сел писать книги. Особенно был примечателен в его жизни журнальный отрезок с 1853 по 1856 год, когда он особенно любил играть с разной формой подачи материала, стал не только предтечей абсурдизма, но и значительно продвинулся на пути своего таланта писателя. Можно ли при этом назвать «Моби Дика» вехой в творчестве Мелвилла? В принципе, можно. Он был написан в 1851 году, а наполнение книги до сих пор может вызвать много споров о нужности тех или иных моментов.

Стоит оговориться, что совершает ли ошибку человек, в чьи руки попадает урезанная версия «Моби Дика», и стоит ли ему браться за оригинальное произведение. На этот вопрос трудно ответить. Если читателю важна художественная составляющая, то ему стоит остановиться на малой форме, а если он желает больше документальных и энциклопедических подробностей о китовых вообще, то беритесь за большую форму. Но надо заранее приготовиться к тому, что постоянные отступления могут вызвать раздражение у читателя. «Моби Дик» — это, в первую очередь, энциклопедия китобойного дела, а уже потом — художественное произведение.

В книге трудно выявить какие-то определённые важные темы, поскольку сюжет «Моби Дика» подобен течениям океана, направляющим корабль туда, куда его ведёт поток. Если на пути команды появится кит — начинается охота. Если не появляется — Мелвилл рассказывает обо всём, что может быть связано с китами: их строение, способы ловли, правила разделки туш, классификация китов и прочее-прочее-прочее. А когда киты кончаются, то самое время уделить долю внимания морским традициям вообще, где ходят торговые суда и промышляют пираты. В этой среде китобои стоят особняком, презираемые торговцами и обходимые за тридевять земель шальной братвой, понимающей, что взять с этих пропахших ворванью бедолаг попросту нечего. Читатель может и удивиться, когда узнает о морской внутренней почте, позволяющей всегда быть в курсе всех событий и вести активную переписку с кем угодно — это не бутылку в море кинуть, да ждать ответа столетиями — всё происходит очень оперативно, после чего миф о замкнутости и оторванности от земли сразу сходит на нет.

Мелвилл многое говорит о китах, он пытается разобраться в них, что получается у него в меру хорошо, но всё-таки недостаточно. Современный читатель знает о том, что кит — это не рыба. В этом уверен и Мелвилл, но никаких доводов, кроме предположений и сравнений с сухопутными животными он привести не может. Это во многом открывает многие аспекты состояния биологии того времени. Впрочем, стоит ли говорить так громко с высоты прошедших лет. Чарльз Дарвин ещё окончательно не сформировал свою теорию эволюции, поэтому Мелвилл не мог применить какой-либо конкретный подход, дабы к чему-то привязать кита. Но с описанием всего остального Мелвилл справился превосходно, представив читателю всю махину кита в полный рост, дав ощущение крохотного человека на фоне бескрайнего океана и огромных его жителей.

Любая книга должна учить и воспитывать человека. Если она этого не делает, то такая книга может быть признана хламом и без жалости отправлена на свалку, либо переработку. К сожалению, сейчас всё больше подобной литературы. Спасибо писателям прошлого, оставивших заметный след в литературе, их и следует в первую очередь читать. Герман Мелвилл — честь тебе и хвала. Пусть при жизни ты не знал одобрения современников, но прими сейчас тёплые слова уважения от благодарных потомков. Уж кто-кто, а китобои останутся в сердце читателя навсегда.

» Read more

Вильям Шекспир «Гамлет, принц датский» (1603)

Капитально и брутально — как выразился сам принц Гамлет, весьма острый на язык человек, чьё печальное сказание было поведано нам Шекспиром, приняв иную форму, нежели это было в оригинале о сказании древних данов, живших царской жизнью и принимавших дань от соседей, считая и Англию в том числе. Предание уходит корнями в глубины истории, давая читателю возможность предполагать, да пытаться осознать происходящее на страницах. Многое будет непонятным, начиная от непонимания закона престолонаследия, когда трон переходил не к сыну, а к другому старшему в роду. Впрочем, достаточно посмотреть на историю Руси, где Великим Князем становился не сын действующего правителя, а старший в роду. Такая же система, надо полагать, была у данов, поэтому одна из загадок книги должна утратить для читателю свою нелогичность.

Совсем другое дело — это излюбленная экранизаторами и постановщиками сцена с черепом. Будто без неё «Гамлет» — не «Гамлет». А ведь этот эпизод в пьесе весьма незначительный. С таким же успехом можно было не «бедного Йорика» или «быть или не быть» ставить в заголовки, а что-то другое, где Гамлет куражится в меру своей депрессии и маниакального состояния, порождённых сломленной психикой на фоне неожиданной смерти отца при полном здоровье. Видеть призрака, пускай и вместе другими свидетелями, это что-то вроде массового психоза. Но сказочная быль должна быть наполнена необычными вещами — для этого и существуют древние предания.

Непонятен и такой момент, когда действующая власть просто не может адекватно реагировать на критику. Особенно власть монарха, где на сцене под видом одной из итальянских пьес речь идёт об убийстве человека, подразумевая под собой насильственный захват власти. Наверное, Англия не сильно переживала по данному поводу, не вводя никакой цензуры и не преследуя театральную поставку, давая людям жить спокойно, когда с уст простолюдинов слетала одна крамола за другой. Как знать, значит авторитет Шекспира был настолько высок, что к своим последним пьесам он стал более словоохотливым, пытаясь вскрыть проблемы современного ему общества.

И всё-таки «Быть или не быть» считается центральным монологом пьесы, сколь бы он не был прост в своём изложении и оторванности от разговоров действующих лиц. Его суть — действовать или пусть всё идёт своим чередом. Выбор Гамлета известен, оставлять ситуацию без своего вмешательства он не стал, замышляя целое расследование, стараясь найти подтверждение словам призрака, сообщившего Гамлету «государственную» тайну. Шекспир развивает сюжет планомерно, давая каждому действующему лицу своё место. Пьеса в итоге поражает обилием собранной смертью кровавой жатвы. Драма должна оставить после просмотра наибольшее количество человеческих эмоций — Шекспиру это удаётся.

«Гамлет» интересен и тем, что повествование предстаёт читателю в форме пьесы. Тут нет художественных элементов, связанных с отражением процессов вне слов героев. Важно только наличие на сцене действующих в данный момент лиц, их слова и всё — более ничего не имеет значения, да это и не требуется — читатель понимает и без лишних доказательств в виде тех или иных действий, что даёт актёрам на сцене большой простор для отражения собственного понимания текста.

Обилие крылатых выражений поражает воображение. Но это лишь «слова, слова, слова». Всё остальное укладывается в возможность произошедших когда-то событий, положивших начало отражению взгляда на это Шекспира. Проводить глубокое исследование текста в привязке к началу XVII века можно, но понимание смысла книги приходит и без этого.

Жизнь даёт один шанс — и этот шанс обречён на провал при любом развитии событий.

» Read more

Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка» (1945)

Где та грань, за которую не следует переходить? И почему творчество Ремарка продолжает будоражить умы всё новых поколений, преклоняющихся перед его способностью к отражению действительности, связанной с войной, её последствиями и неприятия людьми человеческого? Отчего мир не желает окрашиваться в яркие краски, а перед хорошими людьми возникает одна преграда за другой? Ответы на такие вопросы можно найти и у Ремарка, но Ремарк делает их центром своих книг, давая читателю на себе лично прочувствовать всевозможные горести от упивания благами одних и страдания от этого других, вынужденных пребывать в зависимости от обстоятельств, покуда принцип рождения и принадлежности к другому месту будет определяющим. К сожалению, «Триумфальная арка» является ярким представителем основных идей Ремарка, но одно большое Но встаёт перед взором читателя, что решился ознакомиться с этим тяжёлым трудом, написанным Ремарком за долгие годы Второй Мировой войны о событиях ей прямо предшествующих. Однако, почему к сожалению? Всё объясняется очень просто, «Триумфальная арка» — логическое продолжение предыдущей книги автора «Возлюби ближнего своего» (от которой действительно хочется рыдать, мылить верёвку, завязывать узел на петле и устанавливать табурет — так сильно пробирает депрессивная составляющая, что никакая другая книга Ремарка уже не кажется достойной считаться более лучшей).

Безусловно, человек относится ко всему с высоты уже известных ему истин. И если читателю не повезло ознакомиться с «Тремя товарищами» раньше «Жизни взаймы», а «Триумфальная арка» оказалась позади «Возлюби ближнего своего», то в первую очередь приходит разочарование от несбывшихся надежд на что-то новое, способное вызвать такой же всплеск эмоций. Приходится признать — у Ремарка есть повторяющиеся книги, сюжет которых во многом сходен. И это без упоминания о многих мотивах поведения разнообразных героев из всего творчества Ремарка, по сути всегда похожих друг на друга как братья-близнецы, наделённые общими качествами, но переходящие из книги в книгу с небольшими различиями и ещё большим количеством сходных черт.

Кто-то скажет о чувстве отторжения людей обществом — «потерянном поколении», кто-то упомянет чрезмерную тягу таких людей к мотовству и алкоголю, когда другого выхода для улучшения настроения просто не существует. Но при всём этом, Ремарк никогда не опускается до слишком подробных описаний, предпочитая останавливаться только на определённых моментах, повторяемых с завидной регулярность, что и должно происходить в нашей жизни, когда каждый новый день становится повторением предыдущего. Если начал герой пить 40-градусный кальвадос (продукт перегонки сидра), то он будет его пить регулярно, даже не желая чем-то закусить. Еды вообще мало в книгах Ремарка, но алкоголя хоть отбавляй. Обязательно герой будет неравнодушен к автомобилям, и хоть раз, но машина станет центральным объектом. Упоминать о казино и быстром выбрасывании денег на ветер — только повторяться.

Ремарк всегда даёт героям чувство очень сильной любви, без которой его герои не могут нормально функционировать. Они и от любовных-то переживаний не слишком жизни радуются, поскольку полностью пропитываются партнёром, входя в него и не отпуская от себя, не принимая никаких возражений. В «Триумфальной арке» Ремарк не будет излишне жесток — всех героинь его книг зачастую ожидает одинаковая судьба. Вопрос только в одном — это будет туберкулёз или же какая иная оказия. Чаще всего после улаживания дел с героиней — герой впадает в крайнюю степень отрешения от жизни (за редкими исключениями). «Триумфальная арка» в этом плане становится громадным исключением.

Если первая часть книги наполнена отношениями мужчины и женщины, между которыми следуют вставки хирургических операций, или же наоборот, то вторая часть полностью исключает первую, превращая влюблённого человека в мстящий автомат с полностью отключённым осознанием происходящего, чей разум затуманен до крайности. От читателя до последнего момента скрывается предыдущая жизнь героя, о которой, скорее всего, сам Ремарк не подозревал всю доброю половину повествования, решив встряхнуть читателя необычным элементом творчества, привнося действительно новую линию поведения. Но из-за неопытности в создании реализации плана мести, Ремарк допускает оплошности, которые превращают окончание книги в сказание о параноике, отринувшего любовь к людям, о чём он постоянно думал изначально. И становится очень непонятно, почему Ремарк заставляет героя мстить за свои личные обиды, но прощать обиды за убийство близких ему людей, с миром отпуская того, кто внёс окончательный разлад для всего происходящего.

Трудно отрицать мастерство Ремарка в создании сцен, описываемых в мельчайших деталях, где внимание уделено абсолютно всему. Будто сам присутствуешь рядом, наблюдая не только за каждой операцией, но следишь за чехардой вокруг трупа в отеле. Ремарк не пожалел страниц, наполняя «Триумфальную арку» персонажами с интересными характерами. Чего только стоят врачи, медсестра, глава департамента по управлению делами беженцев, каждый пациент в отдельности. Делать упор на описание медицинских деталей нет нужды, но вот факт отрицания необходимости сообщать об обнаруженном раке вскрывает проблематику этого заболевания, когда и сейчас не существует общепринятого мнения на этот счёт. Перед Второй Мировой о нём просто не сообщали — вот и всё.

… за туманом не разглядеть громаду Триумфальной арки. Всё, что не было сказано дополнительно, всё это присутствует в отражении мнения о романе «Возлюби ближнего своего».

» Read more

1 27 28 29 30 31 35