Category Archives: Классика

Оноре де Бальзак «Тридцатилетняя женщина» (1842)

«Тридцатилетняя женщина» — вымученное произведение от Бальзака. Книга писалась с 1830 по 1842 год, постоянно претерпевая изменения. Единой сюжетной линии нет, общее впечатление исходит от кислого привкуса солянки. Текст, порезанный большими кусками, помещён автором под одну обложку, — это не выдержанная для придания благородного вкуса книга, а залитая соусом жизненного опыта цепь из нотаций, в которых Бальзак раскрывается перед читателем, показывая отрицательные стороны семейной жизни и присущие каждому поколению ошибки молодости. Мудрость старшего поколения редко находит отклик в сердцах молодых людей — вот и главная героиня не сдержалась, пойдя против воли отца, желавшего счастья и обо всём предупреждавшего заранее.

На первых страницах Бальзак выдерживает общую повествовательную линию, сразу начиная со сцены парада войск Наполеона перед очередным военным походом, где юная девушка с отцом смотрят на процессию. Каждый из них имеет в голове разные мысли, и отцу не нравятся взгляды дочери в сторону статного мужчины. Опытный старик знает о нём всё наперёд, о чём и говорит дочери без попыток украсить действительность. За это получает только укор в нежелании даровать собственному ребёнку счастье, желая иметь выгоды только для себя. Таким образом, Бальзак максимально охватывает спектр возможных развитий повествовательных линий, подводя читателя к единственно возможной для европейского менталитета, не привыкшего ставить мнение родителей выше собственного.

Постановочность «Тридцатилетней женщины» — шаткая конструкция. Создав исходную точку, Бальзак за последующие 12 лет так и не определился с её продолжением, изредка выпуская фрагменты новых коротких произведений, позже сведённых в одно. Сюжет тает на глазах, появляются новые герои, общей идеи уже не существует. Читатель видит не только крах надежд юности, но и цикличность этого процесса, подкрепляемый соответствующими сценами.

Заслуга книги заключается главным образом в сформировавшемся выражении «женщина бальзаковского возраста», изначально относившегося к свободолюбивым особам, умеющим твёрдо заявить о собственном мнении и имеющим возможность принимать самостоятельные решения. Для Бальзака было проблематично описать состояние людей, в душе оставшихся детьми; он сожалеет, что не придумали ещё слова для обозначения подобного состояния. Ныне оно имеет название — инфантилизм. И когда главная героиня его преодолеет, тогда ей и становится присущ бальзаковский возраст, а не просто достижение тридцати лет, на самом деле не имеющих с ним ничего общего.

Сломанные судьбы не раз возникают перед читателем, пройдя период относительного счастья. Бальзак даёт установку, что женщине всё равно придётся страдать и брать инициативу на себе, как бы она не искала защиту за спиной мужчины. Когда-нибудь обязательно наступит перелом в ситуации, будь жена бесконечно счастливой в браке или осознавшей приближающийся крах — мужчина просто вынужден будет сломаться перед обстоятельствами, не справившись с ними или проявив упрямство барана, повлекшую его гибель.

Бальзак щедро делится с читателем своим мировоззрением, остающимся спорным. Конечно, многое зависит от человека, взявшего книгу в руки в тот или иной отрезок своей жизни, когда для него выражение «Брак — это узаконенная проституция» может стать откровением, а может и просто пройти мимо, поскольку не для каждой семьи приоритетной чертой взаимоотношений становится именно половая сфера, ей может быть и духовная — самая идеальная среда для долгих и крепких отношений.

Своя правда в «Тридцатилетней женщине» есть, но её надо хорошо искать, иначе найти будет трудно. В одном Бальзак прав — только с позиций нажитого опыта можно сделать более-менее правильный выбор, но для этого необходимо хлебнуть горя, позабыв о необходимости просто быть счастливым.

» Read more

Козьма Прутков «Сочинения» (середина XIX века)

При Николае I шутить считалось опасным занятием. Расплата за ёрничание могла довести до Сибири или до поста в каком-нибудь ведомстве, а то и отдалённой губернии, отчего приходилось замолчать всерьёз и надолго. Это не помещало Алексею Константиновичу Толстому и братьям Жемчужниковым придумать личность Козьмы Пруткова, чтобы под его именем в разных изданиях того времени создавать провокационные произведения, направленные на возмущение общественности и просто ради получения удовольствия от издевательств над литераторами. С позиций XXI века Козьма Прутков воспринимается сугубо троллем, не имеющим никакой настоящей ценности для культуры, хоть и подарившим миру ворох афоризмов, порождённых бредом воспалённых умов.

Если вчитаться в стихотворения, пьесы и афоризмы Пруткова, то видишь в них передёргивание других авторов, чаще с целью высмеять. У одного не понравились высокопарные длинные и нудные стихи о Древней Греции, так мгновенно выстреливает пародийное произведение с нотками озорства, но не более. Толстой и Жемчужниковы ярко противопоставляли себя писателям, патетически отвечая на все нападки в тех же источниках, куда помещали собственные творения по мотивам других произведений. Делали они это экспрессивно и напыщенно, по крохам воссоздавая лживую биографию якобы реального человека, занимающего высокий пост в одной Палате, для чего могли приводить слова людей, знавших Пруткова, или ссылаться на многочисленную родню Козьмы, публикуя уже не от его имени, а доставая из пыльных сундуков творческие муки деда и отца, позволяя себя смело шутить над старыми порядками гражданской жизни, да и особенностями военной службы тоже.

Читателю должны быть известны прутковские выражения: «заткни фонтан», «смотри в корень» «объять необъятное», «никто не может объять необъятное» и множество их производных. За долгую жизнь любой человек обязательно станет генератором крылатых фраз, если не забудет их записать, но чаще всего этого не делает, что сильно обедняет русский язык. Создать образ Пруткова на самом деле легко, только уже будет очень трудно выделиться на общем фоне расплодившихся троллей, не стесняющихся подкалывать собеседников просто легко подтрунивая, либо используя приёмы более жёсткой сатиры. Не все из них при этом обладают достойными познаниями в орфографии, чтобы свои мысли довести до ума и представить на суд читателей в самом лучшем виде, а то и просто говоря ради говорения.

Творчество Пруткова всё равно навсегда останется частью истории, каким бы образом его не воспринимали. Собрания его сочинений будут издавать многотысячными тиражами, а то и миллионными, как это сделало издательство «Художественная литература», выпустив разом около двух миллионов книг «Сочинения Козьмы Пруткова». Мало какой настоящий писатель может на такое претендовать, а тут именно вымышленный, чьи произведения публиковались от случая к случаю, да и то по большим праздникам, если Толстому удавалось найти время для встречи с Жемчужниковыми.

Козьма Прутков родился без имени, потом придумал себе имя, после чего оно обросло слухами, потом неожиданно скончался, продолжая слать письма в издательства с того света, покуда авторы наконец-то не решились полностью раскрыть всю правду, наблюдая плоды популярности выдуманного ими человека — его именем стали подписываться многие анонимные авторы, стараясь придать больше внимания своим потугам. Всего один раз Жемчужниковы оговорились, что им как-то помог Ершов, набросавший пару стихотворных строк к одной из пьес. На том и была поставлена окончательная точка.

Если творческая мысль сидит в клетке, а желание творить гнёт прутья темницы, тогда следует обратить внимание на продукт чужих дум, извратив его и выдав за гениальный труд. Таким был Козьма Прутков — такими могут быть подобные ему.

» Read more

Лев Толстой «Детство. Отрочество. Юность» (1852-57)

Начать с собственных переживаний, выложенных на бумагу — достойный первый шаг для писателя, пока ещё пребывающего без чётких взглядов на возможное творчество. Лев Толстой решил взять за основу годы молодости, сдобрив повествование разительными от своей биографии отступами и задатками будущей философии, влияние которой на слог писателя всё сильнее ощущается, если начинать чтение с «Детства», а закончить «Юностью» — более взрослым произведением. Перед читателем попеременно предстанет Толстой-ребёнок, -отрок и -юноша, но не как человек, а именно в образе писателя. Незрелый подход к сложению слов в предложения и содержание в форме маленьких рассказов перерастают в размышления о бытие, заменяя основное повествование авторскими мыслями, далёкими от сюжетной канвы.

Читатель может себе представить, с большой натяжкой, середину XIX века, когда Толстой взялся за перо, в виде стандартных декораций, не имеющих каких-либо особенностей. Будто нашу жизни перенесли на сотни лет назад, забрали все достижения цивилизации за это время, и дали в руки вожжи, чтобы можно было передвигаться на лошади, ощущая дискомфорт от непривычной обстановки. Удивляет арелигиозность Толстого, или может он просто предпочёл на задевать такую щекотливую тему, хотя, в представлении читателя, в то время человек должен был быть богобоязненным, молиться и думать только о благих делах. «Детство» Толстого ничего этого не отображает, концентрируя внимание читателя на совсем других воспоминаниях. Возможно, автор просто посчитал лишним упоминать самые обыденные вещи, которые итак каждому известны. С этой стороны первая проба пера Толстого сразу воспринимается с удручающей стороны, поскольку для автора важнее оказалось вспомнить старика-гувернанта, участие в охоте, мимолётную влюблённость и похороны, опустив всё остальное.

Развитие событий по цепочке продолжается в «Отрочестве». Толстой отошёл от рассказов, предлагая уже более-менее связанную историю. Поднаторевшее мастерство теперь требует большего количество используемых слов, даже в ущерб общему смыслу произведения. Читателю предлагаются точно такие же темы, что и раньше, но разбавленные доброй порцией отступлений, в которых ещё не проглядывается авторская философия, но активно предлагается возможная философия героев произведения. Многое меркнет перед проблемами французов, ныне обитающих в России и вспоминающих ужасные условия пребывания в армии Наполеона.

«Юность» — это творчество сформировавшегося писателя, находящего удовлетворение в возможности высказывать свои взгляды на происходящие вокруг события. А так как главный герой повзрослел, то можно наконец-то оторвать его от родительского очага и бросить на ученические парты, показав скрытый от посторонних глаз его внутренний мир, представленный не тянущимся к знаниям юношей, а балбесом и оторвой, что от имеющихся в наличии больших денег может вести жизнь на широкую ногу, иногда стесняясь бедных сверстников, но имеющий ровно такие же амбиции, как и они. Такой человек мог добиться успехов при любом стечении обстоятельств, но взявшийся за нравоучения Толстой рисует объективную реальность, когда жизнь наполнена страданиями, а благоприятный исход при лёгком отношении может пройти мимо любого человека.

Толстой написал три части о становлении личности, проведя её через неосознанное детство, давая бесценный опыт, завершив всё разбитыми надеждами, но с ясным добрым напутствием. Читателю покажется, что главный герой наконец-то образумился, но скорее всего именно покажется. Люди просто так не изменяются, быстро забывая печальный опыт, если получается вновь добиться успеха. У молодого человека впереди ещё много забот, о которых также следовало написать, но Толстой решил этого не делать. Всё дальнейшее творчество автора итак раскрыло для читателя особенности жизни общества XIX века.

» Read more

Эмиль Золя «Карьера Ругонов» (1871)

Цикл «Ругон-Маккары» | Книга №1

Тёмное мрачное время, наполненное депрессивными нотками с налётом вековечной печали за человеческий род — таким предстаёт Эмиль Золя перед читателем. Натурализм автора воспринимается удручающе, поскольку живой и великолепно поставленный язык повествования ведёт по закоулкам людских душ. Там, где глыбой встаёт фигура Виктора Гюго, создавшего свою собственную реальность, Золя выглядит таким же впечатляющим гигантом. Если смотреть на «Карьеру Ругонов» под углом современного понимания, то легко понять, что достаточно одного шага в сторону, чтобы получилось подобие магического реализма Габриэля Маркеса. Талант колумбийского писателя легко может быть оспорен, если с ним рядом поставить Эмиля Золя, создававшего сюжеты без фантастических элементов, но в той же безысходной атмосфере, в которой отражена боль за обыденную реальность, вдохновляющую авторов на глубокую философию. Реализм возможен, но отчего-то он постоянно прячется за высокими стенами, попасть за которые невозможно; остаётся смотреть с высоты собственного роста, пытаясь заглянуть в сокрытые недра, перебирая страницу за страницей, пока революция героев не станет твоей собственной. Вчера ты был никем, а уже сейчас вершишь судьбы тысяч людей. Протяните руку к Золя: никогда не пожалеете.

Волнение в обществе — знаковая тема, позволяющая рассказать о своих чувствах. Франции в XIX веке хватило событий, отчего многие поколения пожинали плоды политической нестабильности. Империи рушились, потом приходил крах Республик, снова возводились Империи: так было долгие годы, полные безысходности, заставившие людей жить без надежды на стабильность. Читателю может показаться, что в такой обстановке просто невозможно найти тихий уголок, где человек будет человеком, лишённым представлений о творящихся вокруг переменах. Золя даёт такой городок, до сих пор окружённый стенами и имеющий только один вход, через который гости запускаются внутрь только после тщательного досмотра. И не городок это, а скорее большая деревня; там каждый знает каждого. Слухами полнятся дома. Среди всего этого читатель начинает знакомство с единственной наследницей богатого поместья Фуков. Угасающий род получил новую кровь в виде батрака Ругона, а потом и пьяницы Маккара. И пока читатель трепетно следит за поступками героев книги, вырастают дети, рождаются внуки, происходят критические политические события. В один момент становится ясно — отныне не так просто следить за всеми героями, настолько Золя раскинул ветви одного рода, да дал каждому столько пороков, что возникает головокружение. Вокруг всего разворачивается революция, становясь частью людей, разделяя семьи на враждебные лагеря и неся одним радость, а другим горе.

Золя не всегда балует читателя ладным слогом, устраивая себе отдых. Если читателю удастся преодолеть сумбурное начало книги, наполненное символами и образами, будто цыгане поют марсельезу, вышагивая маршем, то он будет вознаграждён погружением в историю небольшой семьи, для которой любовные переживания не являются определяющими, как и взаимоотношения. Внимание читателя захватывают общественные события, которые становятся более важными, нежели разборки родственников. Конечно, судьбы людей постоянно переплетаются, позволяя за кого-то переживать, а иному желать скорейшей и мучительной смерти, настолько он противно себя ведёт. Золя показывает всё довольно реалистично, не позволяя себе наполнять книгу лишними красками. Изначально мрачная атмосфера сопровождает «Карьеру Ругонов» до самого конца. Не может сын предприимчивого батрака стать рохлей, а отпрыск деградировавшего человека обрести благородные черты. Везде бывают исключения, и они обязательно должны случиться. Всему уделит Золя внимание, но именно негативные черты он будет ставить во главу всего, предпочитая из них исходить при построении повествования.

Малый объём книги раздут чрезмерным вниманием к революции, особенно к её молодым участникам и их взаимной любви. Сущая мелочь в истории семьи, но Золя делает на ней чрезмерный акцент: для него является трагедией, если девственная душа не смогла познать любовь. Стремление к единству с другим человеком — важная составляющая отношений молодых людей, не испытавших на себе горечь разрушения идеалов. Для них всё прекрасно, даже война и желание заявить миру о своём мнении. Эта многостраничная история становится отдушиной для Золя, поскольку являются единственным светлым пятном в почерневшей от скорби истории рода. Развитие отношений может напомнить «Двенадцать башен» Ли Юя, лишённые налёта сказочности. При этом реализма в книге не прибавляется — всё по прежнему пребывает в тумане, а может и в думе от пожара в сердцах трёх тысяч людей, восставших против порядка, либо от пара, когда сорок храбрецов заткнули жерло вулкана страстей, обеспечив себе краткие моменты сладостного долгожданного покоя.

На широко раскинувшейся повествовательной линии непривычно встречать жирные точки важных событий, облаготельствованных вниманием Золя. Гораздо проще воспринимается ускоренный вариант повествования, развивающийся стремительными шагами вперёд. Очень быстро кажутся далёкими чужие судьбы, когда перед читателем возникают совсем другие персонажи, также обречённые вскорости отойти в прошлое. В перемене отдельных жизней строится сюжет, но иногда герои возвращаются, давая читателю новую порцию эмоций. Практически невозможно пересилить себя и не проявить симпатии даже к самым отчаянным злодеям, однако всё смотрится настолько органично, что нельзя кого-то лишить возможности быть участником повествования.

Они были никем, желая иметь только кусок хлеба и стакан воды для продления своих дней, а Золя дал им шанс оседлать лошадей и взбудоражить общественность, исподволь построив карьеру Ругонов в том ключе, который был для этого необходим. Франция окрасилась в тёмные тона, и Золя этому помог. Книга наполнена импрессией — довольно мрачной и до жути притягательной.

» Read more

Александр Островский — Пьесы (1850-70)

Свои люди – сочтёмся! (1850), Бедность не порок (1853), Доходное место (1856), Лес (1870)

Очень трудно назвать пьесы Островского комедиями, даже несмотря на утверждение автора, что это именно так. Сюжеты глубоко драматичные и вскрывают язвы общества, над которыми только и остаётся смеяться, поскольку исправить положение не представляется возможным. Островский задевает точно такие же темы, о которых писали другие русские классики. Поэтому нельзя сказать о необъективности кого-то из них, если они не преследовали цель сформировать у потомков отличное от реального представление о нравственной стороне жизни во второй половине XIX века. Многое осталось в прошлом, а что-то настолько присуще характеру русского человека, что останется с ним на века вперёд. С ранних произведений до самых последних Островский обличал кумовство и положение женщин в обществе, рассказывал о несчастной любви и показывал честных людей, над которыми все смеялись, а они в нужде своей прогибались под чужое мнение, находя в этом единственный способ сладить с обстоятельствами.

Почему героини Островского часто видят выход из любого положения в собственной смерти? Им противна атмосфера совершеннолетия — отличная от всего того, к чему их готовили родители. Если кризис удаётся преодолеть, то девушка успешно трансформируется в уверенную в себе женщину, истинно верующую в правильность собственного воспитания. От женщин не требуется работать — необходимо только томно вздыхать, дожидаясь мужа с работы, усиленно надоедая ему жалобами на низкий доход и требуя найти более прибыльное место. Честный муж, желающий иметь скромный угол, где его порывы не будут никого ущемлять, будет долго терпеть, пытаясь перевоспитать жену под себя и найти для этого свободное время. Кажется, бедность не порок — вполне можно спокойно жить, не зная горя. Ещё бы тебя не чурались родные, чьё нынешнее положение не позволяет им вспоминать об обнищавшей родне. Примерно именно по такому сценарию развиваются событиях в пьесах «Свои люди — сочтёмся!», «Бедность не порок» и «Доходное место», написанные Островским в первые годы творчества.

Островский противопоставляет честных людей аферистам, строя на этом драматические сюжеты. Положительные герои обязательно оказываются обманутыми, обворованными и остаются при своём, не смея проявить характер и вернуть потерянное. Аферизм приобрёл размах — об этом тоже любили писать русские классики, используя возможность показать, как можно воспользоваться щедростью широкой русской души, которая боится потревожить чужой покой, жалобно глотая обиды из-за чувства внутренней гордости и не смея самой себе признаться в поруганном кем-то достоинстве. Даже документ перед подписанием стыдно прочитать, боясь увидеть в глазах его подателя сарказм над глупой подозрительностью; Иуда Христа продал, а тот пригрел на сердце гниду. Нужно уметь настоять на своём, оставаясь при этом добропорядочным человеком. Островский на это намекает, предлагая читателю задуматься над важностью чувствовать себя всегда правым и не давать никому ничего просто так без твёрдых гарантий.

Уважать себя и не совершать при этом глупых поступков — трудно. Раскрывая тему бедности и пороков, Островский довольно доходчиво объясняет девушкам прелести брака на пожилом мужчине, предлагая таким образом вытравить из сердца глупую любовь, подобную пробке от шампанского, что быстро взлетает и ещё быстрее опадает (как цинично подметил К. Прутков). Пожилой отдаст девушке всё своё внимание, она для него будет единственной радостью, он не будет заглядываться на других и пропадать по вечерам с друзьями, да ещё и наследство вскоре оставит, тогда и живи в своё удовольствие. Но пока не изопьёшь первой любви — не узнаешь, а там уже будет поздно. Придётся бедного мужа пилить за его неспособность зарабатывать необходимые деньги и отбиваться от принуждения брать работу самой. Предложив одной из героинь шанс стать счастливым человеком, Островский быстро взял слова обратно, понимая, что без счастья никакой радости ждать не стоит. Редкая пьеса у Островского заканчивается хорошо для каждого действующего лица. Только за счастливым концом читатель чувствует обманутым уже себя.

Семейные отношения всегда представляют из себя большое полотно для художника, если тот способен подметить уникальные штрихи во взаимоотношениях людей. Умелые движения кистью сделают картину общественным достоянием — каждый сможет высказать личное мнение о таланте художника. У Островского писать подобные картины получалось весьма доходчиво.

» Read more

Мигель де Сервантес Сааведра «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605-15)

«Дон Кихот» — это книга об умении уважать себя при любых обстоятельствах.

Сервантес написал две части с промежутком в 10 лет; да так, что между ними пролегла вековая пропасть. Читателю предстоит лично убедиться в данном факте, оценив скабрезный юмор одной части и фэнтезийную составляющую другой, насквозь пропитанной тем, о чём Сервантес довольно едко писал с начала приключений рыцаря Печального образа, подвергая подобные книги общественному порицанию и сжиганию на костре. Отдельные периоды истории человечества выделялись теми или иными пристрастиями людей, вынуждая книготорговцев потакать толпе, выдавая в больших объёмах произведения сомнительного качества. Во времена Сервантеса подобной язвой считались романы о странствующих рыцарях, не нёсших в себе ничего, кроме развлекательного элемента. Казалось бы, к началу XVII века уже пора забыть о рыцарях, но книги продолжали выходить. Сервантес выступил с прямо противоположным трудом, высмеяв многое из популярного тогда жанра, дав возможность вдыхать полной грудью одному из таких почитателей, изучившего едва ли не все истории о странствующих рыцарях: из-за чего у него слегка помутился разум. В один прекрасный день Алонсо Кихано стал называться Доном Кихотом, а остальное он просто вообразил.

Главного героя нельзя назвать сумасшедшим. Для этого должны быть веские основания, но их нет. Дон Кихот сознательно воображает, понимая нелепость собственных представлений. Об этом он не один раз поведает окружающим, однако всё-равно будет вести себя в рамках странствующего рыцаря, восседающим на верном жеребце, сжимающим в руке холодное оружие, облачённым в доспехи и совершающим подвиги ради любимой дамы и во имя справедливости, чтобы когда-нибудь добраться до злого волшебника, расставляющего преграды на пути. Дон Кихот прибегает только к тому, что им было усвоено из книг, а обыденность реальной жизни его не слишком беспокоит. Только добрые советы окружающих помогают рыцарю обрести твёрдую почву под ногами. С огромным сомнением главный герой принимает на веру информацию о жестокости мира и необходимости тех или иных элементов, без которых путешествие немыслимо. Одно Дон Кихот усвоил основательно — нужно всему придавать определённый вид, разыгрывая ситуацию до конца, тогда всё обязательно будет в рамках сложившихся стереотипов.

Может показаться удивительным, но «Дон Кихот» не является высокоморальным произведением, хотя и содержит важные мировоззренческие установки. В книге есть сатира на общество в тех дозах, чтобы современный автору читатель не затаил обиду. Гораздо больше в книге «туалетного» юмора, когда автор создавал нелепые ситуации — отчего смеёшься над дуростью, а не над забавными ситуациями, которые могли быть порождены нелепостью: у кого-то понос, героев тошнит друг на друга, Санчо нуждается в порке и так далее в подобном духе. Сервантес изыскивал самое низкое, что могло вызвать улыбку: в своём желании создать антирыцарский роман он всё-таки дал миру бульварное произведение, в котором изредка проглядывают моменты серьёзной философии.

Когда Дон Кихот сталкивается с чем-то, то его воображение даёт жизнь очередному витку фантазии, максимально приближая ситуацию к сказочной. Он мог вообразить вместо мельниц великанов, а публичный дом принять за замок, где находятся не женщины лёгкого поведения, а благородные дамы. Нам ним откровенно смеются: для Дона Кихота это является проявлением благодарности. Люди потакают его причудам, когда их социальное положение становится выше в глазах такого человека, делившегося умением уважать свою личность. В окружении Дона Кихота люди сами преображаются, принимая положенные почести. Но и рыцарь требовал изменяться в угоду его представлениям. Любое обстоятельство получает правильную интерпретацию. Читатель легко понимает историю происхождения определения «рыцарь печального образа» после того, как Дон Кихот теряет чуть ли не все зубы в одном из сражений между двумя «могущественными армиями», сошедшихся в ратном поединке в окрестностях Ламанчи.

Сдержанность главного героя позволяет ему избегать необдуманных поступков, если они могут разрушить его представление о мире. Доводы Сервантеса о возможности Дона Кихота податься в услужение важному лицу, а то и посягнуть на трон государя, постоянно разбиваются о нежелание рыцаря менять обстановку, отправляясь на поиски действительно опасных приключений. Алонсо Кихано умело оценивает свои шансы, поэтому остаётся Доном Кихотом в строго отведённых ему границах.

Вторая часть «Дона Кихота» не несёт никакой ценности, являясь пустой по содержанию. Главный герой выходит из психиатрической лечебницы, чтобы стяжать славу, сражаясь с другими подобными ему рыцарями, передвигаясь из одной локации в другую, покуда не доберётся до ристалища, где будет сражаться бесконечно долго, покуда смерть не даст ему окончательного покоя. Набив руку, Сервантес щедро создаёт сцены, сообщая читателю чрезмерное количество подробностей на отвлечённые темы, превращая повествование в подобие энциклопедии особенностей жизни в Испании. Большое количество разговоров при минимальном действии — автор старался поделиться своими взглядами на политику и устройство страны, для чего и воспользовался продолжением приключений о «Доне Кихоте».

Если Дон Кихот «подвигов не совершил, но погиб — идя на подвиг», то и читателю следует иной раз вооружиться тазом для бритья, чтобы уверенно встретить агрессию внешнего мира. На самом деле — гораздо проще противостоять неприятностям, когда они воспринимаются в другом виде. Необязательно из нахамившего человека делать тролля, достаточно представить его Доном Кихотом, неадекватно воспринимающим действительное положение дел.

» Read more

Иван Гончаров «Обломов» (1859)

Былинный богатырь лежал на печи 30 лет и 3 года, чтобы в один момент встать, да разогнать супостатов, посмевших вторгнуться на землю русскую. Этот богатырь мог лежать и дольше, если бы не коварный враг, посмевший нарушить стародавний уклад жизни. Герой Гончарова Обломов тоже лежал 30 лет, пока его не потревожили обстоятельства, вследствие которых в его крови взыграла накопленная сила, лениво растёкшаяся по пыльным углам. Если герой древности вскочил на коня, то в случае с Обломовым произошла оказия. Поизносился русский народ со времён ристалищ — ему всё обрыдло, Накануне важных государственных реформ в стране активно бурлило население, впитавшее в себя накопившееся отчуждение, соединив его с жаждой оставить всё на своих местах, когда случайный человек наконец-то сможет за достойные дела согласно сказаниям посягнуть на царскую власть, которой государь с удовольствием поделится. Пока Тургенев прорабатывал особенности нигилизма, Гончаров пропел оду уходящим в прошлое иллюзиям.

В образе Обломова можно увидеть обыкновенного русского человека, которому присуща лень и надежда на авось. А в образе его слуги Захара читатель может найти характеристику для всей русской нации, что постоянно ворчит, ворочается и ворует у самого себя, погрязнув при этом в толстом слое пыли, постоянно отлынивая от любых обязанностей, сохраняя твёрдый стержень и непомерное чувство собственных амбиций, чаще выражаемых в виде сетования на обидчиков, покуда судьба не лишает способности видеть происходящее вокруг. Гончаров едко и цинично показывает объективную реальность, скрывая её за юмористическими сценами.

Видеть в Обломове лишь ленивого человека не следует. Таков его образ жизни и таковы обстоятельства. Он имеет стабильный доход, а значит умеет зарабатывать деньги. Обстоятельства, воспитание и условия жизни сделали из него того, кем Обломов должен был стать в итоге. Гончаров показывает не только становление этого человека, но и его душевные метания, до которых он долго зрел, чтобы именно перед читателем предстать во всей красоте. Только невозможно пойти против себя, будучи именно таким, какими были твои родители. Обломов мог ходить на светские рауты, страдать от любви и весело танцевать с дамами, коли была бы на то его воля, но застывшее развитие на уровне провинциального жителя сделало для него совершенно чуждой атмосферу большого города. А может и не было той светской жизни, о которой так любил писать Лев Толстой, а всё было строго по Александру Островскому, не видевшем для юмора иных причин, кроме высмеивания социального неравенства, воспитания девиц и будней аферистов. Гончаров не посчитал нужным делать из Обомова общительного человека, построив сюжет книги на нравоучительных тонах, показав возможность грозных осложнений при неосмотрительности.

Повествование «Обломова» переносит читателя от действительно важных моментов к надуманным эпизодам, утяжеляющим книгу. Любовь главного героя и его сновидения могут заинтересовать только тех, кто предпочитает искать смысл в любом предложении, даже в местах его отсутствия. Некоторым читателям книга не нравится именно за счёт подобных глав, в которых Гончаров подвергал сюжет сумбурной обработке без задействования какого-либо смысла. Не рассказывает Гончаров и о печальном окончании книги, давая читателю повод подумать о превратностях судьбы, когда все телодвижения неминуемо приводят к смерти. А сама смерть скорее наступает от упоения достигнутым результатом, если больше нет движения вперёд: жизнь уже не приносит никаких удовольствий.

Кажется, нигилизм — это полностью русское понятие: человек ни в чём не нуждается, ему ничего не надо, он не размышляет о своей жизни, существуя ради существования, чтобы в какой-то момент задуматься над происходящим, а потом опять погрузиться в извечный круговорот одних и тех же событий, которые абсолютно ничего не несут, стремительно укорачивая прожитые дни, пока одни другим не вобьют гвоздь в крышку гроба. Обломовский сон на самом деле чудесен, а его мир — прекрасен. И не надо кривить душой — там, где Обломов лежал на диване, современный человек лежит на работе, думая, что он работает, а на самом деле — совершает точно тоже самое, накапливая за плечами груз проблем, не имея шансов их когда-нибудь окончательно решить.

» Read more

Иван Тургенев «Отцы и дети» (1860)

Идти в ногу со временем можно по разному: одни выбирают мерную поступь, подстраиваясь под изменения; другие устраивают встряску обществу, подменяя одни понятия другими. При этом не возникает конфликта между поколениями, а повторяется старое, что было давно пройдено и забыто. В суматохе желания найти себя, каждый человек выбирает собственную линию поведения, отталкиваясь от окружающей действительности. История человечества знает много примеров радетелей за скорые изменения в привычном укладе жизни, либо трактующих всё исходя от внутреннего стремления быть в числе оппозиционеров. Правда есть за каждым человеком, а революция — это повторение былого. Тургенев предложил читателю книгу об одном из одиозных направлений философии, выраженном в отрицании всего, чем-то родственным анархизму, но всё-таки придерживающегося определённых рамок, которые позволяют отрицать причастность к анархизму и сам анархизм вообще.

Причудливые формы может принимать человеческая мысль, не имея изначально ничего отрицательного, — всё в итоге извращается, и через промежуточные формы уподобляется абсурду. Люди были скептиками, павликианами, агностиками и атеистами. Они ими и продолжают оставаться, только называются другими словами. «Отцы и дети» посвящены Белинскому, придерживавшегося в своих взглядах гегельянства. При этом сам нигилизм зародился скорее в русской среде, чей бунт действительно во все времена принимал бессмысленный и беспощадный вид. Стоит довести общество до кипения, как оно взрывается в один момент. Именно подобное брожение показал Тургенев, разглядев в «гегелистах» предвестник социальных потрясений. Одного не знал Тургенев, не видя в отрицающих всё ступень к отрицающим прошлое человечества, а после отрицающим прошлое отдельных народов: ещё не пришло время для итальянских футуризма и фашизма.

Русская классическая литература твёрдо стоит в ряду человеческих творений XIX века, имея своё собственное неповторимое лицо. Ей не был присущ французский романтизм и английский реализм, либо зарождающийся в немецкой среде абсурдизм. Русские писатели работали над волнующими общество темами, раскрывая каждую из них, не предлагая никаких выводов, но ставя целью нравственно воспитать читателей. Тургенев отражал одну из сторон, которой был присущ образ людей новой волны, желавших видеть иное общество. Что когда-то делал Пётр Великий, то же захотел сделать и воспитанный им народ, уставший от разрушений, порождённых непониманием потомками замысла последнего русского царя. Хотелось бы всё представлять именно так, но Тургенев даёт читателю далеко не такие радужные выводы. Когда-то описанный Тургеневым «Рудин» благополучно почил на баррикадах Великой Французской революции, принеся облегчение своим нравственным страданиям. В «Дворянском гнезде» закостеневшие понятия о правильной жизни довели главного героя до печальной старости, оставив также у разбитого корыта. Из столь противоположных людей должен был родиться Базаров, отринувший всё, но по прежнему далёкий от истинного флегматизма.

Центральная фигура «Отцов и детей» — это Васильев-сын Евгений Базаров: он — человек нового времени, сквозь зубы говорящий о пристрастиях к нигилизму, не видя смысла в жизни вообще и отрицая любые обстоятельства, постоянно вступая в противоречия с самим собой. Базаров может отрицать иностранную речь, но всем советует зарубежных авторов, изредка вставляя в разговор чужеродные русскому языку слова. Он будет отрицать абсолютно всё, предпочитая спорить ради спора, апеллируя к важности прогресса, который всё-равно следует отрицать. Кажется, для Базарова существует только тот момент, когда он себя осознаёт, а сказанное секунду назад — это уже прошлое, а значит подвергается сомнению. Будущее исходит для него от людей науки, к которым он сам стремится быть причисленным, а лучшим сборником поэзии для такого человека может быть только монография по определённому физическому явлению или разбору математической формулы. Удивительно, отчего во всём современном Базаров не видел уже устаревшее и мешающее развитию технической мысли? Со страниц книги на читателя смотрит не славянофил и не западник, а отрицающий и то и другое. В его жилах застыла флегма, а мозг с малых лет подвержен скептическому отношению к жизни. Просто Базаров ещё молод, и его максимализм видит в белом белое, а в чёрном чёрное.

В чём новаторство взглядов Базарова? Тургенев сам усмехается, едко замечая про таких людей, что ныне они нигилисты, а вчера они же были гегелистами. Существенной разницы не произошло, а общество при этом переживает потрясение за потрясением. Не зря Тургенев даёт Базарову возможность пообщаться с отцом одного из своих друзей, являющегося помещиком старой закалки. Читатель скажет, что помещик — это, обязанная уйти в прошлое, фигура надзора за крестьянами, поставленная Петром Великим для лучшего сбора налогов. А Базаров — это помещик следующего дня, уподобившийся простому русскому мужику, что понимает все потребности народа. Но Базаров совершенно не знает жизнь людей, для него даже родной отец ничего не представляет, хотя именно тот является человеком старого закала, для которого отстегать крестьянина — обыкновенное дело. Именно отец друга Базарова становится для Тургенева образцом завтрашнего дня, который без перегибов совершенствует хозяйство.

«Отцы и дети» — книга об абсурдном понимании жизни, когда хочется самоутвердиться, а адекватных действий предпринять не можешь, говоря другим прямо, что они — дураки, а ты — умный. Если бы не халатность главного героя ко всему, то и его могла поглотить Великая Французская революция, только ему всё настолько безразлично, что он обязан был умереть от опротивевшего воздуха. Пока же население Земли в ожидании первых представителей, что выразят протест против жизни вообще… И такие будут.

» Read more

Лев Толстой «Крейцерова соната» (1890)

Человеческое общество любит играть в разные игры, и чаще всего эти игры подобны фиговому листку, чьё главное назначение — скрывать постыдное. Лев Толстой, как и другие русские классики, любил в своём творчестве обнажать плохо заживающие раны, посыпая их солью и причиняя нестерпимую боль. В очередной раз читатель сможет заняться самобичеванием, не имея возможности переработать внутри себя пройденный материал, лишь согласившись с доводами писателя или вступив с ним в вечную полемику о недопустимости делать тайное явным. «Крейцерова соната» пропитана проблемами нравственности, института брака и мытарств человеческих душ вокруг неразрешимой дилеммы счастья и страданий под предлогом необходимой составляющей семейного благополучия. Во многом Лев Толстой оказывается прав: его мысли близки по духу и нашему времени, но проблематика осознания значения остаётся, поскольку разрешения не наступает, а ханжеское отношение призывает туже затягивать пояс морали.

Достаточно взять несколько газетных заголовков, чтобы увидеть направление развития человеческой мысли, стремящейся создать идеальную среду для жизни. Все желают вкусно и полезно питаться, грамотно и правильно жить, плодотворно и безболезненно работать, создавать уютный микроклимат вокруг себя и вокруг других. Именно желание навязать своё мировоззрение другим — краеугольный камень проблем. Когда одни кричат, что куры и свиньи мрут от таинственной хвори, то надо живность поскорее истребить, дабы ненароком не пострадал человек. Всем при этом нет дела до важности поддерживать организм в тонусе, который может иметь место только благодаря подобного рода заболеваниям. А то, что куры и свиньи таким же образом и раньше умирали от точно таких же эпидемий — никого не интересует. Говорить о мифическом глобальном потеплении вследствие выхлопных газов или таком же мифическом вреде химических добавок в пищевой продукции, что разрушают озоновый слой или пагубно влияют на самочувствие, накапливаясь в атмосфере или организме — всё это имеет место быть. Но стоит один раз предложить ознакомиться с финалом «Войны миров» Герберта Уэллса, чтобы сбросить вуаль скудоумия и стать чуточку мудрее, задвинув подальше чувство подверженности массовым истерикам.

Льву Толстому не были известны глобальные катаклизмы, от которых могло вымереть всё человечество. Но знай он о них, то вынес бы одно решение — закрывание глаз на адекватное понимание проблемы не является благом. Толстого больше беспокоили проблемы семейного благополучия, из-за которых не было покоя по всей земле. Каждая семья несчастна по своему — этот афоризм Льва Николаевича является широко известным. Повлиять на это очень трудно, а решить и вовсе невозможно. Толстой видит главное в том, что всё делается ради гуманности и в притворном представлении всего в свете невинности. Никогда не будет положительного эффекта от воспитания, если человек с детства лишается информации об окружающем его мире. Во времена Толстого ограничения по большей части касались женщин, выращиваемых в теплицах, подобно Будде, когда до них не доходит ничего, кроме рассказов матерей о прелестях окружающего мира и о необходимости готовиться к замужеству. Достижение совершеннолетия омрачается едва ли не мгновенным браком на удачно выбранной родителями партии. Хорошо, когда партия не имеет изъянов, но это редкость. Чаще партия оказывается с признаками обветшалости и внутренней пустоты, что уже само по себе говорит за некачественный товар.

Обвинять общество Толстой не пытается, показывая всю неприглядную истину сложившихся традиций. Столкнувшийся с агрессивным воздействием мира на себя лично, цветок может зачахнуть и погибнуть, если вовремя не адаптируется к изменившимся условиям вне теплицы. Кажется, мир жесток и в нём выжить трудно. За это стоит сказать спасибо родителям, всеми силами закрывавших стёкла теплицы розовыми фанерными листами, не позволяя проникнуть внутрь развращающему элементу реального мира. Питаясь ранее доброкачественными удобрениями, цветок резко лишается подпитки, вновь и вновь адаптируясь к новым реалиям. Именно об этом старался донести до читателя Лев Толстой, оставив всё остальное в качестве дополнительных составляющих, обязанных существовать совместно.

Кто в «Крейцеровой сонате» жертва — понять трудно. Проблема гораздо шире, её невозможно охарактеризовать односложными предложениями. Можно отвернуться и бросить в адрес Толстому пару уничижающих писателя выражений, обвиняя его в надуманности ситуаций и передёргиваниях. Только так ли далеко ушёл от действительности Толстой, имевший желание просто показать реальное положение дел? Стоит абстрагироваться от дня сегодняшнего, да сорвать бантик и подарочную упаковку, как помятая коробка уже не даёт того иллюзорного отношения к предмету. Ссылаться можно не только на проблемы воспитания, но и на всё остальное, что делает из человека тепличное растение. Бороться за чистоту нравов, уничтожать пороки, да отстаивать авторское право — это важные составляющие цивилизованного общества, в котором часто возникают кризисы вследствие надуманного благополучия и истерики из-за аналогично надуманных ожиданий катастроф.

Гвозди в крышку гроба человек вгоняет сам без чужого участия. И там где воспитание не готовит человека к тяготам жизни — там любое желание закрепить за каждым право на личную неприкосновенность интеллектуального труда является точно таким же поводом к регрессии, если не толкая назад, то заставляя топтаться на месте.

» Read more

Эрих Мария Ремарк «Ночь в Лиссабоне» (1962)

По книгам Ремарка можно изучать нравы европейских народов первой половины XX века, настолько пронзительными они получались: читателю представляется возможность пройти путь от рядового солдата первой мировой войны до прожигателя жизни на руинах войны последующей. «Ночь в Лиссабоне» — это мостик между началом экспансии Германии и дорогой в Америку, когда позади остались годы скитаний через границы разных государств, пока не возникла острая необходимость навсегда оставить Европу. Ремарк не станет говорить о новом — он в своей любимой манере расскажет историю несчастной любви и поведает об утраченном гуманизме, вынуждающем людей не искать надежду в завтрашнем дне, борясь за существование в секунду осознания действительности. А если предстоит провести всего одну ночь, которая может подарить билет в новую жизнь, то стоит ли отбросить все свои дела, чтобы получить доступ на корабль?

Произведения Ремарка всегда предсказуемы. Остаётся только понять, что и когда наконец-то произойдёт. Меняются декорации, а люди остаются точно такими же загнанными созданиями, как и в доброй части книг до этого. Депрессия стоит в стороне, если это пройдено бессчётное количество раз. Откровения стороннего человека всегда можно принять за чистую монету, особенно, если они написаны автором художественной литературы, которой читатели имеются склонность доверять. Другое дело, что происходящие события могут быть чистой беллетристикой, лишённой каких-либо связей с настоящими событиями. Ремарку довелось пережить лишь малую часть из того, о чём он постоянно писал. Ему помогали беседы с людьми и пресса, из которой было очень легко черпать темы, смешивая их с собственным внутренним миром, способным очернить и придать вид окончательного беспросветного бытия.

Жить ради любви, быть готовым на всё ради любви — такое в жизни вполне случается сплошь и рядом. Любовь не может угаснуть, у Ремарка она никогда не угасает. Тускнеют герои, но любовь навсегда остаётся в их сердцах. Совместные скитания укрепляют привязанность, а трудности закаляют чувства, давая Ремарку очередную возможность написать пронзительную историю, где сольются воедино политическая недальновидность глав государств, халатное отношение к работе надзорных служб и слепая вера в светлое будущее каждого, кто не относится к эмигрантам. Ремарк не раз говорил про счастье быть рождённым гражданином любого государства кроме германского, в котором нацистская идеология вытеснила разумность из озверевших от злокачественной гиперинфляции людей, готовых поверить любому человеку, что пообещает воздать обидчикам за все притеснения.

В такой ситуации ничего кроме алкоголя употреблять невозможно, поэтому не стоит удивляться тому, что герои Ремарка могут пить без закуски.А если они решат рассказать историю, то остаётся лишь слушать и со всем соглашаться. «Ночь в Лиссабоне» интересна описаниями Германии времён начала второй мировой войны, перемен отношения властей к немецким эмигрантам и неожиданной свободы передвижения при выработанной привычке быть всегда и везде напористым. Ремарк остался Ремарком, ни в чём себе не изменив, пронося одну вечную историю через все свои книги, поражая читателя отсутствием радужных перспектив. Читая первый раз, будешь под впечатлением. Читая в n-ный раз, скорее вздохнёшь.

После чужих историй пора создавать свои. Так и поступят герои книги, но уже в Америке, но только если верить другим книгам Ремарка. Не так много у них вариантов — они боролись за жизнь долгие годы до этого, будут бороться и дальше. Их поступками руководит отчаяние, а моральная составляющая каждого действия не позволяет поступать в разрез с основными человеческими ценностями. Остаётся пожелать, чтобы больше не случалось такого, когда твоя Родина объявляет тебя изгоем, и ты уже никогда и нигде не найдёшь ей замену. Чьи-то амбиции могут кардинальный образом изменять уклад жизни. Только является ли это безусловным благом и гарантией благополучия в будущем?

» Read more

1 20 21 22 23 24 30