Author Archives: trounin

Лу Синь “Повести и рассказы” (начало XX века)

Многоликий Китай всегда был богат на литературные таланты, благодаря которым можно без труда проследить все пять тысячелетий его истории. В мире больше нет государств с такой длинной историей. Не безвестные летописи и не абы какие мифические сказания, а вполне осязаемые и чётко датированные. Возьмите Конфуция, чьи речи легли на бумагу после смерти и дошли до нас без каких-либо изменений. А чего стоит время борьбы трёх царств в III-IV веках, так хорошо отражённых с мельчайшими подробностями. Время падения последней китайской династии отражено ещё лучше. Коренной перелом произошёл в сознании людей, что стали способны переступить через себя, проявив неуважение к государю, нарушая главнейший из канонов конфуцианства. Мир будоражило – Китай не мог остаться в стороне. Стоит отдельно поблагодарить Лу Синя, классика современной китайской литературы, отразившего в своих рассказах все аспекты жизни людей, с большим трудом принявших новый уклад.

Мало кто из нас знает о жизни китайцев, а ещё меньше может рассказать о событиях, коим подвергался Китай после завоевания его монголами. Некие мифические опиумные войны, какая-то гражданская война и прочее – всё знаем поверхностно, а то и вовсе не знаем. Совершенно не готов Китай был к XX веку, когда на фоне общего упадка империй, пала и многотысячелетняя китайская монархия, уступая своё место революционерам-социалистам. Понимали ли люди к чему вели свою страну? В этом и помогает разобраться Лу Синь.

Стоит сразу отложить в сторону Былое, Блуждания, Дикие травы и Старые легенды – это всё лирика. Это ранние и поздние изыскания Лу Синя, в которых он сам не похож на себя. Они малоинтересны, в них реализм претерпевает изменения и больше похож на домыслы автора, что так портят впечатления от главной части сборника. Предлагаю сконцентрироваться на “Кличе” – он никого не оставит равнодушным.

“Клич” – это сборник рассказов, написанный Лу Синем в пределах 1920 года, плюс/минус несколько лет. Все рассказы наполнены непередаваемой атмосферой, берущей читателя на разрыв. Хочется биться головой, рыдать и благодарить небо за такие чудесные произведения малой формы, наполненные человеческой печалью и выражающих внутри себя всевозможные горести. Иной рассказ не превышает пяти страниц, но от него можно ходить в глубокой здаумчивости целый день, пытаясь собрать мысли обратно. Так ярко и пронзительно выражал своё видение мира Лу Синь.

Лу Синь заденет многие аспекты переходного периода. Наибольшие реформы коснутся системы образования, не сдававшей обороты более пятнадцати веков, полностью сконцентрированное на постижении конфуцианских канонов и ритмичности языка. Спроси тогда китайца любое изречение Конфуция, как сразу получишь чёткий дословный ответ. Так европейцы не знали Библию. Система образования сломила и весь жизненный уклад, когда была уничтожена система экзаменов, существовавшая такие же пятнадцать веков, сохраняя неизменный вид. Всё это коснулось и женщин, которым не только бинтовали ноги для получения маленькой стопы, но также никогда не давали имён. Хорошо, если женщина училась в школе, тогда она имела школьное имя. Иначе не имела имени вообще. Любопытный факт, который, лично я, узнал из этой книги. Даже волосы были комплексом поколения, покуда правящая династия заставляла всех иметь стандартную причёску со своеобразно выбритой головой и длинной косичкой на затылке. Такая причёска говорила о твоей верности правящему режиму. Представьте, как было трудно людям в этом время. Сбреешь косичку – враг государства, не сбреешь – враг революции. Не знаешь кого ждать к себе в деревню, отчего твоя судьба висела на твоих же волосах. В книге будет разрушен миф о китайской медицине, о которой Лу Синь отзывается как о шарлатанстве, когда доктора прописывали сами не зная какие лекарства, по непонятной им же системе, от чего люди умирали без надежды на излечение.

Лу Синь сам говорит в предисловии, что он далёк от героев, которым достаточно махнуть рукой и издать клич, на который обязательно отзовутся люди. Самого Лю Синя критика клеймила за вульгарный подход к китайской литературе. То время было сломом многих китайских традиций. Лу Синь одним из первых стал писать но более простом языке. Китайские иероглифы – очень сложная манера письма. Как в ней не запутываются сами китайцы? А ведь кто-то из них на полном серьёзе ратовал за искоренение иероглифов и их замене на латинизированную форму написания. До такого не дошло, но иероглифы всё-таки упростили. Во многом, наработки этого времени, взяли на вооружение японцы, где иероглифы крайне податливые, но несколько “алфавитов” могут свести с ума любого неофита. Китайцы хотели не просто облегчить иероглифы, кроме латинских букв можно было упростить иероглифы до примитивных, но и тут дело обернулось скверным образом. Исторически сложившаяся, система написания слов приносит много нелепых ситуаций, когда автор желает написать имя персонажа иероглифами, но не знает как это лучше сделать, да и не получается у него такое вообще, хотя в устной речи называть человека его именем совсем нетрудно. Вот и приходиться Лу Синю попирать устои, давая герою имя из двух латинских букв.

Борьба между западниками и “славянофилами” (шучу, конечно)… и китаефилами шла по всем фронтам. В нашей стране брожение умов происходило раньше основной революции, сломившей империю. В Китае же страсти кипели до, во время и после. Ломать было нужно всё. Не зря Мао Цзедун собирался стирать все старые феодальные традиции, создавая Китай с чистого листа. Было над чем работать, но это уже другая история.

Читая старые классические книги, а в особенности “Речные заводи”, всегда поражаешься всеядству китайцев. Пускай они ели любое мясо, но они также никогда не брезговали человечиной. Иной раз доходило до дикости, когда голодающие деревни обменивались детьми, чтобы пустить их в еду для выживания. Лу Синь грозно и открыто называет китайцев нацией людоедов, причём без всяких кавычек. Каждая китайская книга на каждой странице изобилует словами “гуманность”, “справедливость”, “мораль”, “добродетель”, но Лу Синь между строк видит только одно слово – “людоедство”. Основатель китайской медицины Ли Ши-чжэнь в труде “Корни и травы” ясно пишет о том, что человеческое мясо можно есть жаренным. Другие источники считают лучшим средством от туберкулёза булочку, смоченную в свежей крови убитого человека, съеденную ещё в тёплом виде.

Коротко, ёмко, жизненно, раздирает душу – такое впечатление от книги.

» Read more

Джек Лондон “Приключение” (1911)

Джек Лондон – отчаянный мореход. Вот только читатель был ознакомлен c “Рассказами рыбачьего патруля”, повествовавших о борьбе бравых героев с браконьерами, как практически сразу Лондон решается порадовать читателя новой морской экзотикой. “Приключение” позволит читателю вжиться в роль плантатора на Соломоновых островах. Где черпал Лондон своё вдохновение? Может он сам проплывал мимо этих островов. Посмотреть там было на что. Ведь только в 1907 году британцы решили наладить там кокосовые плантации, но с большим трудом и риском. Эти острова расположены правее Папуа-Новой Гвинеи и севернее Австралии, местное население – каннибалы. Недаром эта книга в СССР оставалась долгие годы под запретом из-за ярко прописанного расизма. Удивительно, как Лондона вообще в Союзе терпели. Да, он ярый социалист, но и нотки расизма постоянно проскальзывают в его книгах. Вот только-только был выпущен первый роман Лондона “Дочь снегов”, где очень помпезно выведено превосходство англосаксонской расы над всеми остальными, как, спустя десятилетие, Лондон вновь идёт по проторенной дороге, отражая практически весь тот же сюжет, но в новой плоскости и в совершенно противоположных декорациях. Да, на Соломоновых островах люди тоже готовы съесть друг друга, но всё-таки исходная причина такого поведения далека от жизненных приоритетов золотоискателей Аляски.

Нелегко быть плантатором – нужно оценивать многие факторы и смотреть наперёд. Начатое дело не сразу станет приносить прибыль, для этого понадобится более пяти лет. А ведь, кроме всего прочего, нужно платить деньги местному населению. Зачем платить деньги, Лондон не объясняет. Только-только пришли европейцы, и инфраструктуры нет никакой. Местные жители любят есть друга друга, но преимущественно стараются съедать людей с соседних островов. Население Соломоновых островов сам Лондон ставит ниже американских негров, буквально приравнивая к первобытным племенам, которым трудно объяснить нормы морали и гуманного поведения. Отбить желание есть людей тоже. Мне понятны мотивы каннибализма в Новой Зеландии, лишённой иной доступной возможности потреблять белок, но почему каннибалы так ярко процветали на Соломоновых островах… вот где кроется загадка. Не стоит глубоко вникать в реалии быта туземцев, этим следует заниматься после прочтения трудов соответствующих специалистов. Сейчас же мы читаем Лондона, название книги “Приключение” – вот давайте с этим и разбираться.

В чём и для кого эта книга станет Приключением – понять трудно. Для главного героя тут приключений нет никаких. Он плантатор, вот-вот готовый разориться и продать свой надел практически даром. Его счастье, на берег выбрасывает лихую американскую девушку, возглавлявшую экспедицию в поисках лучшей доли, вознамерившейся тоже стать плантатором. Можно поверить Лондону, который вновь вспоминает сильных духом людей, чья жизнь не знает неудач, а подчинена суровому характеру основных действующих лиц, кои никогда не сдаются: имеют нужную смекалку, всегда везде урвут удачу. “Приключение” – это всё-таки книга о храброй девушке, ведущей себя словно мальчик-подросток, как её и воспринимают все вокруг. По мнению местных мужчин, девушка должна дома сидеть и крестиком вышивать, да детей растить. Только где уж там! Феминизм в те времена сметал всё на своём пути. Джек Лондон не был в стороне, показывая своеобразный норов американки, которая кичится своим происхождением, ставя американцев выше англосаксонцев. В этом противостоянии рас идёт конкурентная борьба, куда вмешиваются туземцы, не желающие быть опосредованными участниками чужой удачи.

Трудно принимать каннибалов. Лондон старается показать их с самой невыгодной стороны. Отрубленных голов будет в сюжете много. Легче принять тропическую лихорадку, что не станет щадить никого, унося жизни людей. В жару и бессилии останется надеяться на благополучный исход, иначе твой труп утонет в море.

Соломоновы острова. Я никогда ничего о них не знал. Интересно, изменилась ли там жизнь за прошедшие сто лет? Дипломатических отношений с нашей страной нет до сих пор. Всем милы Таити и Боро-Боро из другой части Океании, но они малая часть среди бесчисленных островов Тихого океана.

» Read more

Агата Кристи “Убийство в доме викария” (1930)

Агата Кристи вводит нового персонажа – мисс Марпл. Все сразу начинают вспоминать своих родственников, наделённых такими же чудесами дедукции и способностью видеть там, где другие ничего не замечают. Откуда же сама Кристи взяла такого персонажа? Всё предельно просто, ведь Кристи проговорилась уже в первой книге о похождениях мисс Марпл. Прототипом стал отец Браун (персонаж другого мастера детективов – Честертона). Прослеживается очень много сходных черт. Только Честертон в рассказах лаконичен, краток и очень точен, выводя вперёд простые бытовые мелочи. Кристи же берёт больше объёмом, попутными размышлениями и обязательным убийством. Только в очередной раз совершенно неинтересно к чему приведут поиски следователей. Они обязательно найдут, их логика будет железной – остальное не имеет значения. Таковы обязательства классического детектива перед читателем. Кристи тоже всё больше любит ссылаться на другие книги, кое-как создавая правдоподобную обстановку.

Важнее всего детали. Но не детали преступления, а авторские отступления и домыслы. В них вся прелесть любого писателя, что желает остаться не безликим массовым продуктом, а хотя бы малость чем-то стоящим и запоминающимся, а иначе смысла творить нет. У Кристи получается хорошо описывать людей. Кому-то запомнилась мисс Марпл, другие отдали предпочтение рассказчику викарию, а кто-то радовался появлению невозмутимого себе-на-уме инспектора. Недаром убийство происходит в доме рассказчика. Он, конечно, не отец Браун, но у читателя появляется новая возможности пожурить Кристи за использование чужой идеи. Пускай, на этот раз служителю церкви отводится не самая главная роль в раскрытии преступления, ведь он уступит логике наблюдательного садовода, знающего жизнь деревни.

Больше всего книга примечательна одним размышлением, за которое можно простить всё остальное. Агата Кристи делает предположение о наличии неких желёз в организме, отвечающих за склонность человека к совершению преступлений. Сомнительно, что Кристи до этого дошла сама. Спасибо психиатрам, активно и плодотворно работавшим на рубеже XIX и XX веков, создавая такие гипотезы – от которых люди не могут отбиться до сих пор. Мы не осуждаем больных туберкулёзом. Но мы осуждаем убийц. Осуждая, наказываем. Наказывая, осуществляем правосудие. Но, задумайтесь на минуту, что механизм возникновения желания убивать и заражения туберкулёзом идентичен. Можно ли винить за это человека? История рассудит, но желание убивать себе подобных никогда не будет восприниматься спокойно. Впрочем, нет гарантий, что в будущем человечество будет спокойно смотреть и на больных опасными заболеваниями, проводя моментальную чистку, возводя желание убивать в абсолют.

Другим моментом, очень портящим впечатление от чтения, стоит отметить постоянное упоминание о книгах, где вот всё обязательно так и происходит; что преступник – это тот, на кого меньше всего думаешь. Увязки на неувязках.

» Read more

Жан-Поль Сартр “Тошнота” (1938)

“Я не мыслю, стало быть – я усы.”

Перед чтением рецензии, давайте сразу обговорим один существенный момент. Жил когда-то такой писатель как Сартр, он однажды отказался от Нобелевской премии, что породило много разговоров о нём, за счёт которых и стал ещё более известным. Нобелевская премия не означает, что все книги данного писателя достойны восхищения. Так уж получилось, что именно “Тошнота” всеми ставится в самый яркий пример творчества Сартра, но Сартр Нобелевскую премию получал не за неё, а за то, что делал после “Тошноты”. “Тошнота” была написана до второй мировой войны, выражала идеи экзистенциализма, этакое философское направление окончательно выродившегося ницшеанства. Годы второй мировой войны и события после изменили Сартра до неузнаваемости. Поэтому не подходите к “Тошноте” с позиции гламурного вау… просто читайте, ловите связь с другими авторами, писавшими аналогичным стилем. Их было много во время Сартра, они трудились и после него. Другое дело – любите ли вы поток сознания, чтобы достойно восхищаться подобными книгами.

Читая книгу, задаёшься одним простым вопросом. Что случилось с французской литературой? Почему на смену бесподобным классикам Виктору Гюго, Оноре де Бальзаку и Александру Дюма пришла волна в виде Сартра и Камю? Отчего Париж так разрушительно повлиял на творчество Генри Миллера и Хулио Кортасара. Почему в очень похожем стиле писал Герман Гессе? Вырождением трудно назвать поиск самого себя в быстро изменяющемся мире. Разрушительное воздействие Первой Мировой войны породило первый приток “потерянного поколения”, Вторая Мировая война – повторила прилив таких писателей, уйдя по наклонной в сторону Америки, порождая Курта Воннегута. Все они имели свою точку зрения, стараясь выразиться тем доступным способом, который обыкновенный читатель может просто назвать потоком сознания. Стоит ли упоминать Эриха Ремарка, писателя, хлебнувшего лиха ровно столько же, сколько довелось испытать вышеперечисленным авторам. Но Ремарк писал на понятном языке и не пытался искать себя, отражая фатальную составляющую жизни доступными для понимания способами, не прикрываясь громкими терминами из новомодных течений философии.

“Тошнота” написана в форме дневника. Главный герой проживает дни, размышляя обо всём подряд, тщательно занося мысли на бумагу. Дотошный читатель обязательно упрекнёт героя, который не просто заносит свои мысли в дневник, а с дотошностью самописца переносит в свои записи все диалоги, сохраняя пунктуацию. Ведутся ли так дневники? Может раньше их вели именно так, отражая всё до деталей, не ограничиваясь примерным переносом событий дня, а без особых раздумий. Как таковых мыслей в дневнике не появляется. Такая форма изложения позже активно будет использоваться Кортасаром, чей поток сознания довольно предсказуем: герои читают газеты и книги, делают вырезки, цитируют и размышляют. Герой Сартра такой же. Всюду он носит “Евгению Гранде” Бальзака, удивительным образом открывая страницы именно там, где этого требуют жизненные обстоятельства.

Половину книги героя беспокоит жизнь главного заговорщика покушения на Павла Первого, императора российского – иногда читатель пытается провести параллели жизни заговорщика и героя книги Сартра, но не надо так делать. Вы будете искать смысл, однако смысл найти трудно – в жизненной суматохе невозможно выделить главное и второстепенное. По своей сути, всё это тлен. Сейчас главное, а завтра второстепенное. Второстепенное сегодня, потом главное. Послезавтра же – эти вещи не будут иметь никакого значения. Пройди ещё 50-100-150 лет… будет другая жизнь со своими проблемами. Так стоит ли придавать значение к частым позывам тошноты у главного героя. Он лоботряс. И всё. Пресыщенный жизнью индивидуум, подвергающийся саморазрушению на фоне общей скуки. Сартр после Второй Мировой войны уже не смог бы написать “Тошноту” – ему бы это не позволило ощущение глобальной пустоты, когда люди нашли цель в жизни. Герой “Тошноты” – это герой нашего времени: мы пресыщены и подвергаемся саморазрушению.

XX век стал временем изменения отношения к человеку. Кого-то шокировали книги Генри Миллера, но он дитя своего времени, подвергшийся разрушительной силе окружающего мира. Взаимоотношение людей всегда были запретной темой в Европе, отгородившейся от решения насущных вопросов религиозной стеной. Сартр в “Тошноте” тоже не будет спокойно рассуждать о жизни, а постарается отразить даже самые постыдные аспекты бытия. В наше время, когда распущенность нравов вышла на пик своего существования, сохраняется самоцензура, фильтрующая поток брани и запретных тем. Сейчас можно с удовольствием читать альтернативную литературу, не заливаясь краской, но всё же не слишком распространяясь о прочитанном. Казалось бы, в этом нет ничего такого. Главное, не допустить Третью Мировую войну, пока человек всё больше разрушается от приевшейся обыденности.

“Тошнота – бьющая в глаза очевидность.”

» Read more

Терри Пратчетт “Carpe Jugulum. Хватай за горло!” (1998)

Цикл “Плоский мир” – книга №23 | Подцикл “Ведьмы” – книга №6

У Терри Пратчетта кризис. Это отчётливо вырисовывается. Если предыдущие книги наводили на такие мысли, то “Хватай за горло!” уже не оставляет сомнений. Я не берусь вспомнить, когда последний раз Пратчетт решался в начале книги напомнить устройство Плоского Мира. Это было так давно, а устройство настолько знакомо, что лишнее упоминание уже не требуется, но Пратчетт решил иначе. Другим признаком кризиса является переосмысление ведьмовского цикла – эта книга отличается от всех предыдущих, хоть Пратчетт и решил взяться за издевательства над вампирами. Третий признак – наличие пошлого юмора, который до этого в книгах Пратчетта отсутствовал. Возможно, третий признак – это каверзы переводчиков, решивших, таким способом, довести смысл непереводимого английского юмора до российского читателя.

Наличие ведьм не играет никакой роли. Самое главное внимание на вампиров. Нет, это не арбузы-кровососы. И не те вампиры, что обитают в Анке. Перед читателем предстаёт образ классического вурдалака, жаждущего крови, способного левитировать, читать мысли и подчинять своей воли окружающих. Но Пратчетт не был бы Пратчеттом, а цикл про ведьм циклом про ведьм, если сэр Терри не засучил рукава и не начал преобразовывать закостеневшие понятия. Разве могут вампиры постоянно пребывать в статусе монстров – их пора выводит в высший свет, для чего их с рождения (да, вампиры рождаются от вампиров) приучают к солнцу, позволяя играть на свежем воздухе в полдень, им малыми порциями скармливают чеснок, доводя его до безграничных порций, чуть ли не набивают стигматы осиновыми кольями, в кровь всё в больших пропорциях подмешивают вино. Звериное чувство вампира идёт против такого кощунства к желаниям тела, но изменяться нужно – этого требует геополитическая обстановка.

Пратчетт – молодец. Как у него получается делать то, что вызывает неприятие у других авторов. Может, Пратчетт делает это дозировано, всё объясняя на пальцах, поэтому и не возникает чувства отторжения. Отношение к фэнтези надо менять, пусть современные авторы учатся у старины Терри, пока он в обойме и пока способен радовать мир плодами своей безудержной фантазии. Как так получается, что миришься с мыслью о влиянии солнца, о бесполезности чеснока и даже осиновый кол не имеет роли. Осиновым колом можно кого угодно убить. Пратчетт извлекает на свет другую важную информацию – отсечение головы, тоже не является гарантией. После любых попыток убить вампира, тот обязательно вернётся через двадцать и более лет. Просто вампир не может умереть… нет методов для его устранения.

Не забывает Пратчетт богов Плоского мира. Он тщательно по ним проехал в “Мелких богах”, но всё равно продолжает извлекать очень интересные мысли. Например, Пратчетт нелестно отозвался о монотеизме, говоря словами одной из ведьм, что поклонение одному богу и принуждение к поклонению ему других, отрицая всех остальных богов – это не просто эгоизм, это свинство. Трудно с этим поспорить.

» Read more

Анн и Серж Голон “Путь в Версаль” (1958)

Цикл “Анжелика” | Книга №2

Может кого мои слова заденут за живое, но вторая книга о похождениях Анжелики сильно напоминает наглядное пособие труда “Женщина, преступница и проститутка” итальянского тюремного врача-психиатра Чезаре Ломброзо. Куда делась та симпатичная девушка, поставленная жизнью в самое неловкое положение… почему Голоны сконцентрировались на её пути к Версалю, наполняя описание бытом низов парижской жизни, приправляя это буднями цветочниц и шоколадных дел мастерами в обрамлении непомерного количества брани. Да, упадок свойственен культуре, может я чрезмерно рад был бы более культурному подходу. Но отчего дно Франции отличается от остальных слоёв населения только своими выражениями? Даже их поведение не вызывает шока, если сравнивать с делами людей из самой высшей элиты, а именно – приближённых короля. Забыли Голоны и об окружающей обстановке. Увлекшись описанием падений и взлётов Анжелики, они перестали обращать внимание читателя на остальные детали. Клоака Парижа перед читателем не предстаёт царством похоти, разврата и воплощения всех низменных человеческих желаний; она пахнет фиалками, от которых вянут только уши, но никак не нос. Разве нужно сверяться с “Парфюмером” Патрика Зюскинда, для восполнения важного пропущенного куска сюжета? Или вновь перелистать первый том, который “Маркиза ангелов”, где Голоны больше уделяли внимание деталям?

Анжелике повезло с рождения. Пусть жизнь потом стала преподносить ей сюрпризы. Голоны полностью выложились в первой книге, а на второй решили отдохнуть. Анжелика – суперженщина, иначе не скажешь. У неё идеальные манеры, тело, интеллект, даже в бою на ножах она несколько раз убьёт соперников, и ещё она шулер – гремучая смесь. Буквально, Анжелику можно принять за графа Монте-Кристо в юбке, только граф имел много денег и поставил всех на место, а вот Анжелика была лишена всего, ей нужно было пользоваться любой возможностью. Спасибо Голонам, Анжелике всегда везло с людьми. Она могла сгинуть на дне, но там она встретилась со знакомым. И таких “могла” очень много, как и встречаемых ею людей. Не знаю, конечно, может я просто излишне категоричен, но, серьёзно не могу понять, как человек, чуть ли не измаранный испражнениями, вызывал восхищение у людей, отмечавших для себя все положительные качества. Читатель закрывал глаза на многие несуразности, всем сердцем желая Анжелике всё-таки дойти до Версаля, и повергнуть всех злодеев во прах, чтобы стать самой лучшей женщиной в стране. Сказочно.

Сюжет поражает обилием жестокости: торговля детьми, произвол полиции, пренебрежение к проституткам, бесчинства знати. Точку на пике жестокостей ставит кастрация одного из мужчин. От этого сжимается сердце. Голоны делают всех персонажей похотливыми, будто в жизни они ставят себе только одну цель – затащить Анжелику в постель… ну или туда, где представится возможность удовлетворить похоть.

Первая книга стала находкой. Вторая – разочарованием.

» Read more

Айзек Азимов “Вторая Академия” (1953)

Цикл “Трантор” – книга №7 | Подцикл “Основание” – книга №5

Кто читает подцикл “Основание” не по его написанию, а в хронологическом порядке, тот знает о далёких планах Селдона, что должны объединить развалившуюся Галактическую империю обратно в единую структуру. Но, если читать книги по их написанию, то больше задаёшь вопросов, нежели пытаешься найти на них ответы. Азимов и сам не знал, к чему он хочет подвести свой мир, за какой чертой следует остановиться. По названию книги понятно, что Азимов наконец-то решил для себя раскрыть тему Второго Основания, того самого, где живут люди с ментальными способностями.

В своих поисках Азимов приведёт читателя к любопытному выводу, который, кроме как, научной фантастикой не назовёшь. Азимов делает предположение об ограниченности Вселенной. Нет точной точки зрения на этот счёт. Считается, что Вселенная не имеет границ, что даже в эту секунду она распространяется всё дальше в необозримое пространство. Такое явление крайне тяжело для человеческого восприятия, не привыкшего мыслить в столь масштабных пропорциях. Расширяется не в четырёх плоскостях, а в великом множестве направлений, отчего Вселенная и вовсе принимает невообразимый вид. Азимов идёт по пути наименьшего сопротивления, так требует и некая детективная составляющая его книги, когда он пытается подвести читателя к очевидному ответу на вопрос – а где же всё-таки спряталось Второе Основание, почему его никто не может найти и существует ли оно вообще. Интересная загадка и очень простое её решение – всё это приводит к внутреннему неприятию логики Азимова, хотя куда уж может быть проще. Только это всё расходится с изначальными планами Селдона. Много лет спустя это осознает и сам Азимов, но переписывать книги не принято – многие поколения читателей этого не позволят сделать, не зря же они столько времени уделили, знакомясь с необъятной истории Трантора.

Азимов писал очень активно. Начав карьеру писателя в 1950 году, к моменту издания Второй Академии он уже имел в своём активе семь полновесных произведений. Не все из них достойны восхищения, являясь скорее проходными работами писателя, где он набивал руку. Второе Основание не является лучшим образцом. К сюжету есть много нареканий. Впрочем, Азимов по прежнему развивает сюжет в диалогах персонажей, иногда доводя ситуацию до абсурда. Ну, не может правитель империи просто так общаться с простыми жителями, делиться с ними своими переживаниями и планами, но у Азимова именно так и происходит. Нужно как-то двигать повествование вперёд, а лучшего решения у писателя для читателя не имеется.

Неутешительным является и то, что, вот уже какую книгу подряд, все сомневаются в плане Селдона. Читатель давно понял, что Селдон ошибаться не мог – всё будет именно так, как он сказал. Остаётся снимать лапшу с ушей и продолжать следить за сюжетом. Явных исторических отсылок мне обнаружить не удалось. Возможно, под важной составляющей ментальности, Азимов подразумевал ситуацию в современном мире, где нужно думать, а не просто воевать. Окружающий мир принял такой вид, когда одно событие через секунду становится известно всей планете, когда ловкое манипулирование фактами приводит к нужному результату для одной из сторон. Может быть тут задействованы силы менталистов. Просто мы об этом не знаем.

Над любой книгой Азимова надо долго и серьёзно думать. Если я что-то не понял, то это не значит, что я понял именно так, как мне следовало понять.

» Read more

Василий Ключевский “Курс русской истории. Том 2″ (XIX-XX)

От простого к сложному – именно так поступил Василий Ключевский, начиная второй том своих лекций. Там, где раньше душа читателя отдыхала и внимала новые интересные моменты истории, то теперь предстоит серьёзно браться за ум, вникая в сложные переплетения устройства жизни на Руси. Второй том обошёлся без политики, он в основном именно об укладе. Трудно передать словами, каким тяжёлым стал слог Ключевского, отошедшего он научно-популярного изложения к строго научному, которое под силу понять только профессиональным историкам-специалистам именно этой области – времени от возникновения Москвы, её становления и до смерти Ивана Грозного. Весьма непростой отрезок, где имеется мешанина особенностей, затрудняющих понимание этого периода. Тут стоит долго изучать детали, разбивая один миф за другим. История России – крайне запутанная. Многое из нами понимаемого, оказывается, сложилось уже после Грозного, а до этого было не только название страны другим, но и вся страна была другой.

Ключевский начинает второй том с основания Москвы. Многие бьются над вопросом происхождения названия. Сам Ключевский склонен искать ответ в финских языках, с которыми славяне вошли в контакт, оттеснив финноязычные племена на север. Невольно Ключевский раскрывает англоязычное название нашей столицы. Согласитесь, довольно дико наблюдать такое название как Moscow, так мало похожее на Москву. Ответ кроется в послании Юрия Долгорукого, пригласившего других князей в “Москов”, какие тут могут быть непонятности после этого. Первое упоминание города в летописях звучит именно так.

Москва была не географическим, но этнографическим центром Руси. Особенность её роста следует связывать с переселением Сергия Радонежского, после чего город стал развиваться ещё быстрее. Другой важной особенностью стали московские князья, которым по ранжиру не полагалось даже думать о месте Великого Князя, что заставляет их заботиться именно о Москве. С каждым годом территория московского княжества расширялась – покупались окрестные деревни, порой целые княжества, где по сути Москва была во главе. Татарское иго поспособствовало возвышению Москвы, когда с юга Руси на север потянулось большое количество беженцев. Произошёл упадок Киева, случилась децентрализация. Теперь всё окончательно стало зависеть от князей московских.

Тяжелее всего воспринимается описание Новгорода. На нём Ключевский останавливается больше всего. Новгород – очень интересное явление на Руси. Пока остальными землями управляли закреплённые за ними князья, то Новгород самостоятельно призывал на княжение, отчего заслуживал не самую лестную оценку со стороны большинства князей. Новгород был действительно вольным, яркий пример древнегреческого полиса, где демократия скорее пришла к своему вырождению, отчего Новгород был поставлен перед вопросом – стать частью Московского княжества или войти в состав Великого Княжества Литовского.

Стоит остановиться на крестьянах. Земля никогда и нигде не принадлежала князьям, они только управляли. Всем остальным ведали другие люди. В Новгороде существовали и такие крестьяне, что сами владели землёй. В представлении современного жителя России есть стойкое убеждение, что крепостное право на Руси было всегда, вплоть до его отмены в 1861 году, но это не так. На Руси никогда не было крепостного права, оно появилось уже после Ивана Грозного при Борисе Годунове, согласившегося с мнением политической элиты того времени, что негоже терпеть убытки из-за холопов, свободно переходящих с одного надела на другой и показывающих зубы, надо бы их закрепостить. С тех пор в сознании русского человека произошёл коренной перелом, когда человек стал привязан к одному месту, а по сути – превратился в скотину. Спустя какое-то время принцип закрепощения пошёл дальше крестьян, даже бояре и ремесленники не могли отойти дальше тех обязанностей, которыми были наделены их предки. Если твой дед был кузнецом, то и тебе в бояры не ходить. У Ключевского всё описано более подробно, для себя же я вынес этот небольшой объём информации.

Весьма странно Ключевский объясняет опричнину при Иване Грозном – это попытка насадить западное дворянство путём восточных междоусобиц. О самом Грозном Ключевский отзывается крайне положительно. Надо это самостоятельно читать, столько похвалы не передать. При этом Ключевский осознаёт, что Грозный – непростой человек. Он рано потерял родителей, терпел унижения от воспитателей, был образованным и хорошо умел выражать свои мысли на бумаге, был робок, но это не мешало ему быть оратором. Если вчитаться в текст Ключевского, то Грозному легко поставить диагноз шизофрения. Царь мог любить, но мог и испепелить, как он разрушил Новгород, пострадавший до такой степени, до какой не страдали города от монголо-татарского нашествия.

Завершает второй том повествование о храмах и их влиянии на жизнь Руси. Куда шли монахи – туда шли крестьяне, и наоборот. В каждом селении был храм, без него оно считалось неухоженным. Князья ратовали за строительство храмов, да не одного, а нескольких. Сами храмы существовали на пожертвования прихожан. Для расширения страны и возникновения новых городов и деревень, храмы послужили отличным решением.

» Read more

Сюзанна Кларк “Джонатан Стрендж и мистер Норрелл” (2007)

“Он поднял руку и прокричал: – Абракадабра!”

Есть литература хорошая, а есть литература плохая, причём литература плохая частенько всеми силами издателей и писателей заносится в разряд хорошей, когда ей приписывают то, что для начитанного человека может и не быть благом. Попытка придать книге антураж написанной английскими писателями XIX века – танцы на костях Диккенса, Теккерея и Остен; попытка навесить на книгу ярлык магического реализма – желание выдать магию в альтернативной вселенной за яркий стимпанк, где вместо паровых машин используется магия. Страсти вокруг “Гарри Поттера” и своевременное издание на фоне горячего фанатизма, используя новый виток интереса к фэнтези, когда даже Толкиен не мог лежать спокойно, постоянно переворачиваясь от творческих порывов Питера Джексона. Хотелось как лучше, но в полном провале кто-то увидел цельное зерно истины. А есть ли оно… давайте разбираться.

В книге отпугивает обложка и название. Одна наводит на мысли о старом-старом издании, другая – о крайне дешёвом и проходном фэнтези. Само название ни о чём не говорит, кроме предположения о каком-то участии этих лиц в сюжете. Попытка вникнуть в повествование заканчивается провалом. Картина мира трескается, а собирать обратно желание не возникает. Автор долго топчется на месте, заполняя содержание бесконечными диалогами. Я знаю одного мастера такого стиля – это Айзек Азимов – но у него в диалогах раскрываются действия, интенсивно продвигая сюжет вперёд. А что мы видим у Сюзанны Кларк? Персонажи говорят-говорят-и-снова-говорят, говорят о-разном-о-левом-да-просто-так, лишь бы говорить. Но Кларк не Александр Дюма, даже не Оноре де Бальзак, у этих мастеров слова была врождённая способность топтанием на месте привлекать и интриговать читателя. У Кларк такого нет. Мельчает современный автор, остаётся прикрываться именем Диккенса, однако, знающие люди, читавшие Диккенса, прощать подобное повествование Кларк не должны. Особенно, учитывая влияние Диккенса на реализм в литературе, чем Кларк похвастаться не может – предлагая читателю альтернативную историю развития мира.

До конца книги невозможно понять, как всё-таки функционирует магия, это так и не станет понятным. Остаётся догадываться. Для себя я уяснил одно. Магия в мире Сюзанны Кларк величина непостоянная. Она то есть, то её нет. Нарастает и угасает в волнообразном порядке. Время действия книги становится очередным всплеском притока, когда люди обнаруживают в себе дар к необычным способностям. До них такой приток отмечался много веков назад, во времена некоего короля-ворона, якобы первооснователя магических наук, всё постигшего самостоятельно. Был тот король-ворон персоной отрицательной, за это его не любили. Его пугаются и во время действия книги, только постоянные упоминания имени и титула сего чёрного мага, отчего-то нагоняют тоску и желание вырвать половину страниц из книги, без которых она итак будет нормально функционировать.

В наше время, когда новояз становится термином не только филологии, ушедшим в народ, но и вообще становится широким пониманием для культуры. Новояз ознаменовался попранием многих классических сюжетов, радуя читателя плюшевыми медведями-вампирами, любящими позагорать на пляже, самыми ласковыми в мире оборотнями, не стоит даже упоминать зомби с нереальным чувством большой любви, переполняющей всё ещё бьющееся сердце. В условиях изменившихся реалий можно смело творить с магией любые извращения. Не зря в начале мной выставлен один из смешных парадоксов, склоняющих меня отнести данную книгу в разряд Покемономании, где ей и самое место. Достойно выступит Мью-ту, что в моём представлении и является тем самым королём-вороном.

Читатель, наверное, не раз давил в себе приступ смеха, наблюдая за магическими пасами персонажей. Это, господа и дамы, не магия, это обыкновенное шаманство: произвести некие движения, прочитать некую заученную формулу, получить результат. Только в этом мире нет богов, которым следует молиться, которые позволяют магии как-то проистекать. Согласен, боги не властвуют над магией. Магия – это непонятная субстанция, изменяющая реальность и дарующая большие возможности.

Новый парадокс – церковь крайне дружелюбна. Нет костров, никого не сжигают, Папа вполне спокоен. Пускай в Англии объявились два (всего два, больше магов не предусмотрено). Что до этого церкви. Но! Такие способности могут быть только у богов, отчего же магов не обожествляют или не пытаются обосновать их силу через пособничество с дьяволом? В этом мире должны быть клирики, но и их нет. Непродуманная система магии, непродуманный до конца мир – я не знаю, чему тут стоит радоваться. Маги не просто что-то там умеют, они могут даже вмешиваться в сны, отчего “русский царь” будет выставлен в самом непотребном виде. Даже не удивлюсь, если узнаю, что Кларк перед этой своей золотой мыслью во всю штудировала “Хазарский словарь” Павича, где эта тема давно изучена и прекрасно подана. Обработай маленько, да получи отличный результат. Но и тут нет. “Русский царь” запуган во снах, Наполеон “бежит по полю в трусах”.

В моём сердце навсегда свободно место только для Арканума… но это не книга, а игра.

“- Понятия не имею, о ком вы толкуете. Хотя нет, погодите! А не тот ли это Стрендж, который, учась в Кембридже, испугал кошку ректора?”

» Read more

Эдгар Берроуз “Тарзан и его звери” (1916)

Цикл “Тарзан” | Книга №3

“Я тумаю ветер скоро туть сильно!”

И почему у главного героя похищают сына всегда в третьей книге почти каждого цикла почти любого писателя? Это стоит считать доброй традицией или кризисом развития художественной литературы, свойственного на подсознательном уровне каждому поколению людей? Эдгар Берроуз не стал исключением, если только он не был первооснователем данной традиции, тут однозначно утверждать невозможно. Радует другое, Тарзан окончательно принял факт своей принадлежности к роду человеческому, напрочь позабыв про звериные повадки, став полноценным членом общества с правильными манерами. Было бы счастье, да, вторую книгу подряд, Берроуз делает врагами приёмыша обезьяны очень злого русского афериста, приобретшего к третьей книге большое влияние на коренных жителей африканского континента. Суровый русский злодей способен сломить любого человека, обладающего нечеловеческими способностями, навязать тому свою волю и полностью сломать радостную жизнь. Вот такие они русские в глазах Берроуза. Интересно, не он ли так сильно вбил этот постулат в мозги своих соотечественников, что коренным образом поменяли отношение к жителям нашей страны именно после издания второй и третьей книг о Тарзане?

Тарзан не раз пожалеет о гуманном отношении к людям, отчего вся его семья будет поставлена перед неприятным фактом истребления фанатиком с большими амбициями и единственной целью в жизни – отомстить. Удивительно, но Тарзан будет крайне слаб, пытаясь исправить ситуацию уже не своими силами, а привлекая на помощь других. Удивительно №2 – в его команду отборных коммандос войдут пантера, обезьяны и представитель негроидной расы. Такая группа будет оперативно выполнять все поручаемые Тарзаном задания, где каждый зверь будет использовать свои уникальные способности. Это, безусловно, очень интересный подход. Верными друзьями могут быть не только испытанные товарищи, но и вольнонаёмные работники на безвозмездной основе. Как получается у Тарзана находить общий язык со зверями понятно только автору, что делает из Тарзана не только отважного бойца, но и врождённого менталиста. Если все обезьяны говорят на первобытном языке, негр на одном из диалектов Африки, то странно, что пантера не имеет своего языка, но и с ней Тарзану удаётся наладить контакт.

Весьма важным событием является не то, что Тарзан принимает на себя роль вожака полианимальной стаи, а то, что его жена становится боевой машиной, превосходя по тактико-техническим характеристикам мужа. Берроуз показывает реальные возможности женщины, поставленной перед лицом опасности. Тут всё движение феминисток приходит в радостное волнение, расхватывая новые выпуски палп-журналов с третьим приключением Тарзана. Они смакуют каждую страницу, злобно поливают грязью русского злодея и презрительно отзываются о главном герое книги (Тарзане), ставшего несчастьем для сына и жены, да явного образца слабого беспомощного мужчины и ненадёжного кормильца. Таких не только надо спасать, но и говорить им, что надо делать, когда делать и сколько времени делать.

Мир приключений Тарзана поражает воображение. Пожалуй, надо не только читать книги о его похождения, но и сверяться с американской историей, чтобы лучше воспринимать происходящие события, как в книге, так и в Новом Свете. Всё взаимосвязано. Эдгар Берроуз умел находить нужные подходы для удерживания интереса к своему труду.

» Read more

1 198 199 200 201 202 228